За окном раздаётся хриплое карканье, и в приоткрытую дверь протискивается чёрное крыло — Хугин, уже снаружи, уже нетерпеливый.
— Долго КАР ещё копаться будете ? — спрашивает он с подоконника, склонив голову набок. — Разрыв КАР не дом родной, ждать не станет.
— Иду, — говорю я, закидывая топоры за пояс крест-накрест, как показывал Кузьмич позавчера. Встаю, разминаю плечи, чувствую, как рубцы на предплечьях тянутся под рубахой — не больно, просто напоминают о себе, как старый шрам на непогоду.
Хугин взмывает с подоконника раньше, чем я успеваю договорить, и его силуэт тает в сером утреннем мареве, уходя вперёд, туда, где за берёзами, по его словам, виднеется жёлтая метка — не цвет, а ощущение, которое он улавливает лучше любого человека. Разлом ранга D, если верить всему, что мне успели рассказать за три недели: больше тварей, больше злости в воздухе, больше шанса, что я вернусь либо богаче, либо никак.
— За границей двора я тебе не нянька. Там я просто старик, который идёт следом и смотрит. Говорит старик.
Я киваю, хотя он уже не видит — идёт впереди.
Проходя место где я бился с белками начинаю настраивать зрение, делаю первый вдох — считаю про себя: раз. Открываю зрение на четыре счёта, вижу, как над дальними кустами тонкой нитью тянется серебристая жилка маны, будто там, под землёй, бьётся слабый, но живой пульс.
Закрываю. Двенадцать пауза. Иду дальше.
* * *
Лес перестаёт быть лесом в привычном смысле. Деревья здесь стоят теснее, но тени от них ложатся не туда, куда должны — солнце ещё только карабкается к зениту, а под ногами уже тёмно, будто вечер. Тропа, которую Хугин называл тропой, оказывается узкой прогалиной между стволами, петляющей так, что через полчаса я перестаю понимать, в какой стороне дом. Воздух густой, липнет к горлу при каждом вдохе, пахнет мокрой землёй и чем-то вроде перегретого металла.
— Запоминай повороты, — бросает Кузьмич сзади, не повышая голоса, будто мы идём по его огороду. — Здесь память дороже компаса.
Я пытаюсь, вспоминая свою практику в тайге, когда работал геофизиком.
Тварь выскакивает слева, из-под корневища — что-то вроде крысы, но размером с кота, с костяными пластинами на спине вместо шерсти. Я не успеваю подумать — рука сама идёт вбок, топор в ладони разворачивается коротким взмахом, и зверёк падает в траву разваленным пополам, не издав даже писка. Движение заняло меньше секунды. Счёт вдохов при этом не сбивается — два, три — я веду его параллельно, как отдельную программу в голове, которая крутится сама по себе, пока руки заняты другим.