Хугин на плече переступает, когти впиваются сильнее.
— Не случайность КАР, — произносит он коротко. — Случайность КАР не идёт прямо за тобой.
Я молчу секунду, прогоняя в голове три недели вылазок — каждый раз одно и то же направление, одна и та же тропа от дома до границы безопасной зоны и дальше. Привычка, которую я сам же и выработал, потому что привычка экономит силы. Привычка, которую легко вычислить, если за тобой наблюдают достаточно долго.
«Молодец, Дмитрий Батькович. Протоптал тропинку прямо к собственному горлу».
— Они шли за нами от самого дома, — говорю вслух, и фраза звучит глупо в своей очевидности, но её нужно произнести, чтобы поверить самому.
— Или ждали здесь, зная, что рано или поздно ты сюда придёшь, — поправляет Кузьмич. Он уже не стоит рядом — отступает, бесшумно, за толстый ствол дерева с корой, похожей на чешую, и там останавливается, почти сливаясь с тенью. — Помни уговор. Я тебе не секундант и не телохранитель. Что бы ни случилось дальше — я смотрю.
— Помню, — отвечаю, не оборачиваясь. — Сам напросился.
— Не напросился, — голос домового звучит глухо из-за дерева, — настоял. Разница есть, и платить за неё тебе.
Хугин срывается с плеча, взмывает в кроны, но не улетает далеко — садится на ветку выше человеческого роста, откуда видно поляну впереди и подлесок по обе стороны от тропы. Оттуда он всё так же молчит, но я чувствую на себе его взгляд, тяжёлый, немигающий, птичий.
Я стою один на тропе, с топором в руке, и слушаю, как шорох справа превращается в два шороха, потом в три, расходится полукругом, аккуратно, не торопясь, будто люди в кустах хорошо знают, что добыча никуда не денется.
Меня выследили. Не тварь почуяла кровь — люди нашли след и шли по нему три дня, терпеливо, молча, дожидаясь момента, когда я окажусь дальше от дома, дальше от помощи, один на один с лесом, который сам по себе готов меня сожрать при первой слабости.
«Ну здравствуй, Матрос», — думаю я, и смех внутри выходит совсем не весёлым.
Фигуры проступают между стволами не так, как проступают твари аномалии. Твари прут напролом, ломают подлесок с тупым упорством голодного желудка. Эти — текут. Цепью, с интервалом в три-четыре шага, пригнувшись, ступая на внешнее ребро стопы, чтобы не хрустнуть веткой. Броня — кожаная, клёпаная, без блеска, видно, что нарочно затёрта сажей. У двоих в руках арбалеты, взведённые, стволами вниз, у остальных — тесаки и что-то похожее на укороченные копья. Не твари. Люди, которые знают, что такое засада, и умеют в ней сидеть.