Я сдвигаюсь на полшага назад, за ствол, прижимаюсь плечом к шершавой коре, похожей на рыбью чешую, и начинаю считать уже не людей, а варианты.
В лоб — смерть. Десять клинков и два арбалета разберут меня быстрее, чем я успею размахнуться топором дважды. Бежать — тоже не вариант: пустая местность за спиной, и неизвестно, куда выведет тропа, не завязну ли я в их же сети. Остаётся третий путь, тот самый, тет-а-тет.
«Лес густой, подлесок по пояс, видимость — шагов пятнадцать-двадцать в любую сторону. Они идут цепью, значит, рано или поздно цепь растянется — кто-то обойдёт бурелом слева, кто-то замешкается у оврага справа. И вот тогда между ними появятся дыры. А в дыры я и привык влезать».
Двое одарённых — вот кого беречься, вот кого оставить на сладкое, когда вокруг них не станет прикрытия.
Хватаю оба топора плотнее, чувствую, как рукоять левого — короче, привычнее, будто для неё и рука росла, — ложится в ладонь ровно так, как в том видении предка с каменным залом и стойками оружия. Дыхание выравнивается само, без счёта, без протокола: тут не до зрения маны, тут глаза нужны обычные, и уши, и ноги, чтобы бегать тихо.
«Значит, так, Матрос. Сегодня мы поиграем не в прятки, а в выбраковку. По одному. Пока от твоей бригады не останется только то, что светится».
Я отступаю ещё на шаг в тень, туда, где подлесок гуще и путается под ногами так, что и опытный следопыт замешкается, и жду, когда цепь растянется настолько, чтобы в ней появилась первая брешь.
* * *
Цепь ломается быстрее, чем я рассчитывал. Справа, за поваленной сосной, кто-то чертыхается, обходя трухлявый ствол — и строй теряет ровность, разваливается на отдельных людей, каждый из которых идёт сам по себе, ориентируясь на спину соседа. Я ухожу широкой дугой влево, туда, где разлом когда-то выворотил землю, и теперь из неё торчат каменные зубья, поросшие мхом цвета несвежей раны.
Иду от камня к камню, пригнувшись, стараясь ставить ногу сначала на внешнее ребро стопы, потом перекатом - память сама подсказывает угол шага, учили кого-то из предков охотиться на зверя крупнее человека. Звук получается не идеальный, но лес шумит сам по себе — ветер в кронах, скрип стволов, — и под этот шум мой собственный шорох тонет без следа.
Первым отваливается от строя тощий тип в кожаной безрукавке с заклёпками. Отходит шагов на двадцать в сторону, присаживается у поваленного дерева. Бойцы между собой зовут его Гвоздём: слышал минуту назад, когда Матрос раздавал позиции. Худой, нервный, с привычкой дёргать плечом, когда нервничает.