Он не повышает тона, но слова ложатся в грудь тяжелее, чем любой крик. Одна на троих. Он не уточняет, кого имеет в виду, и не надо уточнять: я и сам, лёжа щекой в мёрзлой траве полчаса назад, прекрасно разобрал, чья боль в какой руке отдаётся. Своя, предкова, Димкина.
На вахте, если ты гробишь себя, с тобой в лучшем случае гробится план по выполнению, премия бригады, может, отношение начальника участка. Тут, оказывается, в одном теле сидят не только твои собственные нервы, но что-то вроде наследства, которое больше не принадлежит тебе одному. Я вдруг с отчётливостью, какой не было ни секунды назад, понимаю: когда я форсировал зрение на третьем ударе, я тратил не свой резерв. Я тратил общий котёл, из которого потом зачерпывать, может, будет уже некому.
Кузьмич молчит, глядя на меня снизу вверх с лавки, и в этом молчании нет уже ни злости, ни упрёка — осталась только тяжесть сказанного, которая, видно, должна осесть во мне сама, без подгонки и объяснений.
В печи трещит полено, рассыпается искрами, и этот звук в тишине избы кажется неприлично громким. Снаружи доносится глухой хлопок крыльев: Хугин перелетает с частокола куда-то ближе к окну, но не каркает больше, будто и он решил дать этой тишине дожить до конца.
Я сижу, обмотанный льняными лентами, которые уже начинают тянуть кожу на запястьях, и впервые за всё время в этом теле по-настоящему чувствую не страх перед тварями аномалии и не досаду на слабые мышцы, а что-то более простое и гораздо более холодное: цену.
Тишина в избе густеет настолько, что я решаюсь нарушить её первым.
— Там был... камень, — говорю, подбирая слово, которое не передаёт и десятой доли того, что я почувствовал. — Не камень в смысле булыжник. Что-то давило со всех сторон, без лица, без злости. Просто давило и говорило. Вернее, не говорило словами — я откуда-то просто знал смысл.
Кузьмич не поднимает взгляда от горшочка с мазью, который убирает обратно на полку, но слушает внимательно — по тому, как застывает его рука на крышке.
— И что знал?
— Что каждая ступень стоит. Что за неё платят. Своим. Лично.
Он закрывает горшочек, оборачивается и смотрит на меня так, будто я только что подтвердил то, что он и так знал наперёд, просто ждал, скажу я сам или нет.
— Расплата, — произносит он коротко, садится обратно на лавку напротив, уперев локти в колени. — Так оно и бывает с каждым, кто рвёт выше своего потолка. Рано или поздно камень напоминает.
— Камень — это кто вообще? Или что?