— Эт самое слабое ещё место, — бормочет Кузьмич, не поднимая глаз, и мажет дальше, вдоль второй полосы, ближе к локтю. — Будет хуже, пока дойдём до шеи.
«Спасибо, что предупредил, добрый человек», — думаю я, но вслух выходит только новый хрип.
Он работает методично, без спешки, пальцы у него маленькие, но цепкие, и каждое движение отдаётся новой вспышкой под кожей, будто внутри вены протянута раскалённая проволока и её время от времени подёргивают. Я сижу, упёршись затылком в бревенчатую стену, смотрю в потолок, на чёрные от копоти балки, и стараюсь дышать ровно — вдох через нос, выдох через рот, как учили на инструктаже перед работой на высоте. Хоть какая-то польза от старой жизни, раз уж она так настойчиво лезет наружу в самые неподходящие моменты.
Кузьмич вдруг останавливается, не донеся пальцы до новой полосы. Смотрит мне в лицо снизу вверх — глаза у него маленькие, глубоко утопленные в морщинистых складках, но сейчас в них нет обычной хитрецы, только что-то тяжёлое, оценивающее.
— С какого удара жгло? — спрашивает он напрямую, без обиняков.
Вопрос застаёт врасплох, хотя казалось бы, чего тут неожиданного. Пытаюсь вспомнить честно, перебираю в памяти связку ударов, которую Кузьмич выдавал мне одну за другой, и то, как с каждым разом картинка внутри глаз делалась чётче, ярче, будто кто-то выкручивал резкость. И где-то там же, параллельно этой резкости, маленьким фоновым звоночком — тянущее, неприятное ощущение в предплечьях. Которое я тогда списал на обычную усталость от непривычной стойки.
— С самого начала, — говорю я, и голос выходит сиплым, чужим.
Кузьмич замирает буквально на секунду, потом втягивает воздух через зубы — тонко, с присвистом, будто обжёгся сам.
— С самого... — повторяет он вполголоса, и дальше идёт уже не мне, а себе, короткая вязь то ли молитвы, то ли ругательства на языке, которого я не понимаю, хотя что-то в нём смутно знакомое, родовое.
— Слушай, — пытаюсь я оправдаться, пока он снова не начал орать, — у нас... — осекаюсь, поправляюсь, — у меня так заведено было. Терпишь до конца смены. Заболело — не значит, что надо бросать работу на середине, иначе вообще никогда ничего не сделаешь. Болит — работай через боль, нормальный результат того стоит.
Звучит разумно. На вахте так и было: заныла спина — не беги к фельдшеру, домучай смену, потом разберёшься. Заныли каналы — домучай тренировку, потом разберёшься. Логика рабочая, проверенная годами, план был хороший.