Глава 8
Страница 52 из 150
Настройки чтения
18px
1.8
1

Глава 8

Страница 52

— Не геройствуй, дурень, — рявкает Кузьмич сквозь зубы, и в голосе звенит та самая злость, которая бывает только от испуга, — лежи, кому говорю!

Но подхватывает меня сам, не дожидаясь послушания, поднырнув плечом мне под мышку. Я вишу на нём половиной веса, ноги волочатся, носки сапог чертят по траве две мокрые борозды, и каждый шаг отдаётся во всём теле отдельной, персональной болью, как будто кто-то методично простукивает молоточком по каждому нерву по очереди, проверяя, не уснул ли.

— Три шага, — бормочет Кузьмич себе под нос, явно не мне, скорее сам себе в утешение, — три шага, и дома, и всё ладно будет, ладно будет...

Хугин срывается с частокола следом, тяжело, низко, волоча крыльями воздух, и держится позади нас на безопасном расстоянии, как санитар на сложном эвакуационном, который помочь не может, но бросить тоже не может. Я слышу его хриплое карканье за спиной — отрывистое, короткое, будто считает шаги, — и это единственный звук, кроме собственного дыхания и шарканья сапог, который доходит до меня сквозь гул в ушах.

Дверь дома маячит впереди размытым бурым пятном, и я думаю только об одном: лишь бы не отрубиться снова на полпути. Третий раз за день падать лицом в траву — это уже не трагедия, это дурная привычка.

* * *

Дом встречает нас кислым запахом травяных отваров и печным теплом, от которого в первую секунду кружится голова — там, снаружи, было холодно, и тело успело забыть, что такое не мёрзнуть. Кузьмич сваливает меня на лавку у стены, не особо церемонясь, и тут же, не разгибаясь толком, тянется куда-то под печь и достаёт горшочек. Глиняный, потемневший от времени, с крышкой, примотанной бечёвкой — будто его открывали последний раз лет сто назад и очень не хотели, чтобы запах выветрился раньше срока. Когда крышка всё же поддаётся, по избе плывёт густой дух дёгтя пополам с полынью, такой плотный, что хочется зажать нос, но руки у меня сейчас заняты более важным делом — просто удержаться в сидячем положении.

— Терпи, — говорит Кузьмич коротко, зачерпывает мазь двумя пальцами — чёрную, смолистую, тянущуюся нитью, — и без всякого предупреждения прикладывает к руке.

Первая мысль — это должно быть холодное. Логично же, травы, мази, успокаивающее. Вторая мысль появляется на долю секунды позже и быстро вытесняет первую, потому что по вздувшейся полосе вдоль вены разливается не холод, а огонь, который делает всё только хуже, будто кто-то плеснул на рану не бальзамом, а кипятком пополам с солью.

Зубы сходятся сами, без спроса, с таким хрустом, что я боюсь за эмаль. На вахте учили: если больно — матерись в голос, легче станет. Здесь орать нельзя, не то воспитание, не тот характер, что-то в глубине тела само отказывается издавать звук, будто поколение предков смотрит и осуждает слабину. Поэтому выходит только утробный выдох сквозь сжатые челюсти, долгий, с подвыванием где-то в конце.

назадназад
1 ... 50 51 52 53 54 ... 150
впередвперед