Деревня. Отцовский двор. Мне семнадцать, колун тупой, отец на крыльце курит и молчит, а молчит он громче, чем иные кричат. Чурбак в полтора обхвата, и я с ним вожусь уже минут десять, и злюсь, и бью сильнее, а от силы только хуже.
«Не силой, Димка. Ритмом».
Я ставлю следующий. Подхожу, опускаю плечо, выдох на замахе, и колун входит сам, будто его туда ждали. И ещё. И ещё. Руки горят, и ладони под мозолями становятся мокрыми, и я знаю, что завтра всё это лопнет и будет жечь под струёй воды, но сейчас есть только ритм, и ритм несёт меня, как несёт конвейер.
Раз. Выдох. Раз. Выдох.
И два звука совпадают.
Не похожи становятся. Совпадают, как совпадают два маховика, когда их наконец-то посадили на один вал. Топор предка идёт вниз, и мой колун идёт вниз в тот же самый миг, и сыромять лопается одновременно с берёзовым чурбаком, и дыхание того человека ложится в моё дыхание, а моё в его, и уже непонятно, кто кого ведёт.
Я вижу обе картины разом, наложенные друг на друга, как два кадра на одной плёнке. Каменный свод сквозь вечернее небо. Стойки с секирами сквозь поленницу под навесом. Факел сквозь окно кухни. И посреди всего этого двое, которые на самом деле один, бьют и бьют, и ладони у них стёрты одинаково.
А потом приходит третье.
Это не голос. Я жду голоса, того самого, из первого видения, с его условиями и испытаниями, но голоса нет. Есть давление. Оно приходит откуда-то из камня, из самих швов, забитых чёрным, и ложится мне на грудь всей своей толщей, и в нём нет злобы, как нет злобы в прессе, который идёт вниз по расписанию.
Каждая ступень имеет цену.
Не словами. Знанием, вложенным сразу готовым, как вкладывают деталь в паз. Сила отмеряется не годами и не кровью предков, а тем, что ты положил на весы лично. Взять вперёд нельзя. Занять нельзя. Выпросить нельзя. Тот, кто поднимается, не заплатив, падает ровно на столько ступеней, на сколько поднялся, и ещё на одну сверху, за наглость.
Ты тянул сегодня в долг, говорит камень. Проценты у нас простые.
И отпускает.
Небо надо мной настоящее, стылое, с рваной прорехой в облаках. Я лежу на боку, щекой в прошлогодней траве, и трава колет, и это хорошо, потому что колет по-честному. Пальцы на левой руке скрючены так, будто всё ещё держат рукоять.
Разжимаю. Больно.
И вот тут меня накрывает по-настоящему, потому что я смотрю на свои ладони и несколько секунд не могу сообразить, чьи они. Кожа содрана поперёк, у основания пальцев, ровно там, где у меня сдиралась в семнадцать от колуна. Под кожей, вдоль предплечья, тянется красная полоса, которой у Димки отродясь не было. А ещё глубже, совсем не в мясе, ноет что-то третье, старое, чужое, стёртое о сыромять в зале, которого на этой земле, может, уже двести лет как нет.