Отпусти, говорит здравый смысл голосом сменного мастера.
Ещё чуть-чуть, отвечаю я ему. Полшва осталось.
Я додерживаю. Подшаг, тычок, длинный по касательной — всё по чертежу, всё читается, я ухожу от третьего удара, не глядя, и впервые за двадцать дней в этом теле чувствую себя не мешком, а человеком, который что-то умеет.
Потом трубки лопаются.
Другого слова нет. Боль приходит не постепенно, а разом, будто кто-то выдернул предохранитель, и по рукам от плеч до запястий проходит белая вспышка. Палка выпадает. Я слышу, как она стукается о мёрзлую землю, и этот стук доносится откуда-то очень издалека, с конца длинного коридора.
Рукава задрались сами, когда я дёрнул руки к себе. На предплечьях, по внутренней стороне, вдоль вен проступают полосы. Красные, набухшие, с чёткими краями, будто кто-то провёл по мне раскалённой проволокой, только проволока была не снаружи, а внутри, под кожей, и теперь просвечивает наружу своим следом. Такие же нитки ползут по шее, я их не вижу, но отлично чувствую, как они натягиваются, когда я сглатываю.
Горячо. Господи, как же горячо.
— Стоять! — рявкает Кузьмич.
Его палка летит в сторону. Жёсткая, сухая ладонь хватает меня за запястье, и от этого прикосновения полоса под кожей отзывается такой болью, что у меня подламывается дыхание. Он держит крепко, не отпускает, второй рукой задирает мне рукав до локтя и смотрит.
— Отпусти зрение, — говорит он очень спокойно, и от этого спокойствия мне становится страшнее, чем от крика. — Слышишь меня, парень? Отпусти. Моргни и отпусти.
Я моргаю. Угольное свечение не уходит. Оно отслаивается от мира, как плохо приклеенные обои, и висит поверх двора полупрозрачной копией, и в этой копии я теперь вижу себя, и вижу, что по мне бегут не ровные жилы света, а рваные, с чёрными провалами, будто кабель перетёрли до жил.
— Не уходит, — выговариваю я.
— Дыши ртом. Долго. До самого низа живота.
Делаю. На третьем выдохе картинка гаснет, рывком, вместе со звуком, и на секунду мир становится глухим, как под водой.
Кузьмич матерится. Негромко, сквозь зубы, по-стариковски, так, что из всего потока я разбираю только «дурень» и «ишь».
— Каналы тебе не верёвка бельевая, — говорит он, разворачивая мою руку ладонью кверху. — Верёвку и то не тянут, покуда не лопнет, а ты своё нутро тянул. Чего молчал? Жгло ведь. С самого начала жгло, не ври мне.
— Жгло, — соглашаюсь я. — Думал, разработается.
— Разработается, — повторяет он таким тоном, каким у нас на участке повторяли «я тут сам разберусь» перед тем, как вызвать скорую. — Жила разработается, коли её смазать да прогреть. А ты по ней силу гнал, как воду по трубе, которой сто лет от роду. Вот тебе и свищи.