— Кто тебе глаза-то надраил, парень?
Я не отвечаю. Отвечать некогда, и, честно говоря, мне просто жадно. Я тяну зрение дальше, глубже, пытаюсь поймать не одну вспышку, а всю связку целиком, как будто передо мной не домовой с деревяшкой, а чертёж, и надо прочитать его до последней выноски. Вот свет собирается в бедре, значит, будет шаг. Вот подтекает в кисть, значит, финт. Вот пойдёт по диагонали, снизу в рёбра...
Угадываю три движения подряд. Третий раз даже успеваю засмеяться.
И вот на этом смехе за рёбрами что-то начинает греться.
Сперва ерунда, будто проглотил горячий чай слишком быстро, и он встал поперёк груди. Я отмахиваюсь мысленно, потому что Кузьмич уже снова идёт, а бросать картинку теперь кажется глупостью, всё равно что сварщику поднять щиток на середине шва.
Жжение переползает выше. Тонкие нитки тепла тянутся под ключицами, к шее, и упираются в виски, в самую кость за глазами. Там начинает ныть. Негромко, ровно, на одной ноте, как трансформатор в подстанции летом.
Я моргаю. Светящийся мир дёргается, чуть сползает вбок относительно настоящего, и на долю секунды я вижу Кузьмича дважды: угольное свечение отдельно, бородатого мужичка в валенках отдельно, и между ними ладони в две.
— Э, — доносится откуда-то. — Бледный чего?
— Нормально, — говорю я и слышу, что голос у меня сиплый. — Ещё заход.
Палка идёт в рёбра. Свет подсказывает вовремя, я ухожу вовремя, всё правильно, всё работает.
Только в висках теперь не ноет. В висках тикает.
* * *
Тикает ровно, как счётчик, и я почему-то решаю, что счётчик — это нормально. Он же тикает, значит, работает. На заводе у нас так и говорили: пока гудит, пускай гудит, вот когда замолчит, тогда беги.
Кузьмич обходит меня слева, короткая палка висит у него в руке лениво, будто он не драться собрался, а гусей по двору гонять. В угольном свечении его тело живёт отдельной жизнью: густой свет собирается под лопаткой, прокатывается валиком к локтю и замирает. Там пауза. Он ждёт, чтобы я повёлся.
— Не поведусь, — бормочу я.
— Чего?
Вместо ответа я делаю полшага внутрь, туда, куда он бить не собирался. Свет в нём мгновенно перестраивается, течёт вниз, к бедру, и я уже знаю: сейчас подшаг, потом короткий тычок в живот, потом длинный по касательной в висок. Вся связка целиком, как чертёж с проставленными размерами. Я вижу её раньше, чем она случается, и это настолько сладко, что я забываю про грудь.
А грудь напоминает сама.
Жжение внутри перестаёт быть жжением и становится чем-то другим, чему у меня нет названия из прошлой жизни. Как будто под ключицами проложили тонкие трубки, и по ним пустили не горячую воду, а расплав. Он идёт медленно, с нажимом, расталкивая всё, что попадается на пути, и каждый сантиметр пути я чувствую отдельно.