— Клади железо, — говорит. — Нынче без крови. Синяк дурак, он учит молча, а порез надо зашивать, а нитки у меня казённые.
— А как же «бей, как в бою»?
— В бою ты меня зарубишь, — соглашается он с такой лёгкостью, будто я сказал что-то скучное. — Один раз. А потом кто тебя учить станет, ворон? Он только каркать умеет и гадить на крыльцо.
Топоры ложатся на чурбак крест-накрест, и руки без них сразу кажутся пустыми, будто с них сняли рукавицы на морозе. Кузьмич бросает мне одну палку, вторую оставляет себе. Росточком он мне едва до пояса, борода торчит клином, валенки хлюпают по грязи, и всё это ужасно смешно ровно до того момента, пока он не делает первый шаг.
Шаг у него короткий и какой-то неправильный. Он не идёт на меня, он просто оказывается ближе.
Палка жалит в бедро прежде, чем я успеваю опустить свою. Боль тупая, честная, расходится по ноге горячим пятном.
— Раз, — считает Кузьмич. — Смотри глазами, а не ресницами.
Вот тут я и решаюсь.
До сих пор я включал это только сидя: закроешь веки, выдохнешь, и мир проступает иначе, нитями и свечением, как будто кто-то протянул по лесу тёплую проводку. В движении я не пробовал ни разу. Страшновато. У нас на заводе тоже сперва учат смотреть на дугу через щиток, а потом уже варить.
Я выдыхаю через нос, на полушаге назад, и тяну внутри себя то самое, незнакомое, что лежит где-то под грудиной.
Мир разворачивается.
Поляна остаётся поляной, земля землёй, но поверх всего ложится вторая картинка: трава у края светится слабой зеленцой, рунная ограда за спиной гудит ровной тёплой полосой, а Кузьмич... Кузьмич горит. Не ярко, не как факел. В нём идёт медленный густой свет цвета печного угля под золой, стекается к ногам, когда он переносит вес, и подкатывает к плечу за миг до того, как плечо начинает двигаться.
За миг до.
Он бьёт сбоку, в голову. Я вижу, как свет сгустком уходит ему в предплечье, и ухожу вправо раньше, чем палка пошла. Воздух задевает ухо.
— Ого, — говорит Кузьмич.
Внутри у меня что-то щёлкает и разгоняется, как мотор на холостых, когда дают газ. Я ловлю это чувство и не хочу отпускать. Двадцать дней я тут был мешком с костями, который падал от собственного топора, и вот наконец-то я что-то могу. Вижу. Опережаю.
— Ещё, — говорю.
— Ишь, распробовал, — бурчит он и идёт сразу.
Второй обмен выходит длиннее. Свет в нём течёт, перекидывается с ноги на руку, с руки обратно, и я читаю эти переливы, как мастер читает вибрацию на станке: слышно, что пойдёт не так, ещё до того, как пойдёт. Отхожу. Подставляю палку. Снова отхожу. Один раз даже бью сам, и он принимает удар на локоть, хмыкает.