— Можно, — говорит наконец. — Только не разговором и не желанием. Временем и мерой. Понемногу, каждый день, не рвать. Другого пути нет, Гуннар. Ни зелья, ни артефакта, ни ритуала, который это ускорит без своей цены. Кто обещает иначе — врёт либо тебе, либо себе.
Кузьмич уходит за печь греметь ухватами, а я остаюсь один на лавке, растопырив перебинтованные руки, будто мне только что надели белые перчатки не по размеру. Лён уже темнеет на сгибах, мазь просачивается, пахнет дёгтем и чем-то кислым, похожим на карболку из нашей заводской медсанчасти. Разница в том, что там фельдшер Люба мазала зелёнкой и отправляла обратно на смену, а тут Кузьмич мазал и отправлял думать.
Я поворачиваю ладони к свету от лучины. Под бинтом угадываются бугры мозолей у основания пальцев — не ожоги, не царапины, а именно мозоли, твёрдые, застарелые, такие нарастают годами, а не за двадцать дней тренировок топором. Я их узнаю. Я такие видел на собственных руках в той, другой жизни, когда мне было семнадцать и отец ставил меня к чурке с колуном, приговаривая одно и то же: не силой бей, ритмом.
Я пробую разложить это по полочкам, как раскладывал когда-то наряды на смену: вот груз на этот крюк, вот на тот.
Слово «не силой, ритмом» — моё. Отцовское. Я слышу его голосом конкретного человека, усталого мужика в телогрейке, с трещиной на пальце от старого перелома. Это не обсуждается, это факт, зафиксированный в памяти так же прочно, как номер моего табельного жетона.
Движение — другое. То, как ложится в руку короткий топор слева, длинный справа, то, как разворачивается плечо не от силы удара, а от скрута бёдер, — это не моё. Это шло не из деревни. Это шло из каменного зала с оружейными стойками, от безымянного мужика в кольчуге, которого я видел меньше минуты и которого никогда не знал по имени. Там, в зале, он рубил чучело так же спокойно, как мой отец колол осину, и в этом спокойствии я вдруг слышу ту же самую фразу — не силой, ритмом, — только произнесённую другим голосом, более низким, без оканья, с каким-то архаичным нажимом на «о».
Два голоса говорят одно и то же. Я не могу понять, который из них звучал первым на самом деле, а который просто подстроился под знакомую мне форму, чтобы мозг не взорвался от попытки впустить одновременно двух отцов из разных миров.
А вот дальше начинается самое неприятное место в арифметике.
Жадность, с которой я тянул зрение маны в бою с Кузьмичом, то желание удержать картинку ещё на удар, ещё на связку, несмотря на то что где-то в предплечьях уже скрипело, — вот это чьё? Моё, вахтовское: на объекте ты тянешь смену до конца, потому что не дотянешь — заплатят меньше, бригадир спросит, зачем звал на передовую, если сдулся через два часа. Или это голос рода, засевший где-то глубже слов, привычка не отступать первым, потому что боярин не отступает первым никогда, даже если боярину семнадцать лет и он чуть не сжёг себе руки изнутри.