«Когда он появятся, тогда и стану переживать, тем более вполне еще может так случиться, что меня оживили как раз хорошие парни, которые все в белом, а им закладная на мою душу вроде ни к чему», — решаю я.

— Значит, мое старое тело там так и лежит, а вот душа как-то переместилась в меня прежнего, лет так на… — я долго считаю годы и потрясенно подвожу итог: — На сорок лет назад… без пяти месяцев…почему-то именно без пяти…

«Кстати, еще очень хорошо, что именно на такой срок я перелетел, — понимаю я про себя потрясающую полезность знания прежней жизни, — ведь скоро время выбора будущей профессии. Который зависит теперь только от меня, а он больше не останется прежним. Вернулся бы я в тело четвероклассника, например, со своими умудренными мозгами, и еще четыре года с половиной ходил бы послушно в начальную школу, сидел за партой с другими детьми. Страшно себе такое прозябание даже представить. Перелетел бы на те же четыре года вперед, тогда возможность какого-то осознанного выбора пропала бы совсем, осталось только заканчивать военно-морское училище. Ну, или все же отчислиться на третьем курсе, как я тогда размышлял и прикидывал, потом дослужить на флоте срочную и здравствуй, долгожданная свобода!»

Году где-то в восемьдесят седьмом — восемьдесят восьмом, там еще есть время что-то нормальное придумать.

«Так же пристроился бы в спортроту Северного флота по возможности», — решаю я.

Я наливаю из чайника всю кипяченую воду в чашку и выпиваю ее, что-то горло совсем пересохло. Потом наливаю просто из-под крана воду в чайник, обратно ставлю греться на газовую плиту.

«Знакомых пятилитровых бутылей с артезианской водой я теперь не скоро увижу на полках супермаркетов. Да, до них еще лет двадцать, минимум, придется терпеливо подождать».

Поднимаю вторую газету, конечно, местная городская сплетница под громким названием «Маяк прогресса», но уже за вторник, двадцать девятое декабря восемьдесят первого года.

От пережитых только что потрясений и открытий на голодный желудок мне вдруг очень захотелось есть, я осторожно открываю шумно лязгнувший дверцей холодильник.

— Так, Новый год недавно прошел, судя по всему. Оливье еще есть, половина большой миски. Селедка под шубой — вот ее немного осталось… — и я решительно вытаскиваю посудину, где осталась небольшая часть моего любимого по прошлой жизни блюда.

Хлеб находится в деревянной, сильно лакированной снаружи, хлебнице. Ее я помню, а вот вкус того черного уже давно забыл.

— Настоящий хлеб, теперь такого не купишь в Питере, если только в Нарве есть что-то похожее, — размышляю я, пережевывая селедку и обильно закусывая ее ломтями черного.