Тот понуро поплелся следом.

…

Глядя на блондинку, Стас думал о том, как же далека осталась прежняя жизнь, в которой его окружали именно такие девушки — красивые и длинноногие, с чувственными губами и гибким юным телом.

Если бы он, пряча в березе ожерелье, знал, что за этим последует, то бежал бы от чемоданчика Звоницына без оглядки так далеко, как только смог.

Прошедшие с тех пор восемь месяцев он не жил, а скорее существовал где-то на уровне подвальной крысы, без конца ожидающей и боящейся прихода крысолова.

С места аварии его отвезли на склады, находящиеся на окраине города и тянущиеся вглубь микрорайонаподобно бесконечным эшелонам. Там, в антисанитарных условиях ему вытащили пулю и кое-как заштопали рану. Через несколько часов, когда он отошел от наркотиков, приехал Большак. Стас представлял себе авторитета таким же грубым, тупым животным, как Звоницын и его головорезы, только еще сильнее и грубее. Однако он ошибся. Конечно на посетителя филармонии и библиотек Большак не тянул, но и тупым животным его назватьбыло нельзя. И даже если он когда-то отбывал срок, на его внешности и манерах это никак не отразилось. Сильнее всего он напоминал отставного военного — еще совсем не старого, но много в жизни повидавшего. Он был умен, проницателен и разумно безжалостен.

Признаться, ту первую встречу Стас запомнил плоховато, так как мозг еще был затуманен наркотой. Помнил только, что Большак спрашивал его об ожерелье, и получил ответ ничем не отличающийся от ответа Щеглу: «Не видел, не знаю».

Авторитет ушел, а для Стаса потянулись долгие, наполненные унижениями и страхом дни. Охранники — их было трое — давили скорее психологически, чем физически. Но порой становилось так тяжко, что хотелось не упорствовать и признаться, где ожерелье. В такие минуты Стасу требовалось напрягать всю силу воли, чтобы удержаться.

«Никто не видел, как я взял ожерелье, — говорил он себе. — Все, что говорит Щегол — это не больше, чем домыслы. Нужно еще немного потерпеть и возможно скоро они поверят в то, что я ничего не знаю».

Из всех охранников более-менее по человечески относился к нему Невидимый. Он даже иногда приносил Стасу вместо обычного пойла, которое напоминало грязную воду из-под помытых тарелок, нормальный хлеб. О, какой же это был хлеб! Самый вкусный, самый душистый хлеб на свете!

Через некоторое время — на складе не было окон, и поэтому Стас мог только догадываться о том, что сейчас: день ли, вечер, утро или ночь — опять пришел Большак.

— Знаешь, Стас, — сказал он, неловко пристраиваясь на маленьком раскладном стуле, — я ведь могу сделать из тебя овощ. И сделал бы, если бы в том была нужда. Но только зачем? Конечно я далек от гуманизма, — сухой смешок напоминал щелчок затвора автомата, — но это не значит, что я ву’гдалак, каким меня часто п’гетставляют, и убиваю без `газдумий. Для этого есть мои пацаны — Батон или Челнок. Я же п’гетпочитаю использовать достоинства людей, их сильные сто’гоны. Вот ты хо’гоший в’гач — не спо’гь, я навел сп’гавки. Специалист такого у’говня был бы мне очень кстати. Так для чего же мне убивать овцу, кото’гую можно еще долго стричь? Поэтому п’гек’гащай упо’гствовать и начинай со мной сот’гудничать. У меня на тебя большие планы.