— В сентябре.

Александрин ни о чем не подозревала. Она была занята выбором нового парижского дома — в конце концов, остановились на рю Брюссель — и его обустройством по своему вкусу: нагромождением бессмысленно роскошной мебели, милого ее сердцу надушенного полотна белых и голубых тонов и дорогих безделушек, истинное назначение которых Лев Николаевич усматривал в том, чтобы воспитывать в прислуге трудолюбие. У него в кабинете появился преогромный стол в стиле Людовика XIII, призванный демонстрировать величие писательского таланта господина Золя, а вокруг выстроились неизбежные подсвечники, кинжалы, веера и статуэтки. Сам господин Золя выторговал себе лишь темную комнатку для печати фотографий. Ему удавались пейзажи, улицы, зарисовки; гости льстили ему, восхищаясь удачно пойманными сюжетами, как он сам когда-то восхищался фотографиями Бийо. О том, что на свете существуют одышка и головокружение, он не вспоминал уже год.

21 июля (2 августа) 1891, Ясная Поляна

Он ведь не хотел писать ничего художественного. Может, Зола, сбежавший от Бога во Францию и поклоняющийся ныне одной лишь науке, и находил в сочинении небылиц извращенное удовольствие, но Михаил Михайлович теперь не видел в литературе ни чистоты, ни правды. Оказалось, она была лишь пошлым развлечением, отвлекающим человека от главного, — как балы, катки и театры. Конфеты сладкие, но от них воспаляется желудок. Стихи, сонаты и картины тоже сладкие, но от них воспаляется мозг.

Это Соня настаивала, что публика ждет именно художественное и за это хорошо заплатят издательства, а детям нужны деньги, и надо на прислугу, и на учителей, и дальше еще что-то в том же духе. Слова сливались в бесконечное жужжание, оно заползало ему в уши и вызывало невыносимую головную боль, и он закрывал уши ладонями, а Соня от этого злилась еще больше и опять говорила, говорила…

Он ведь сделал, как она хотела! Ему-то самому не нужны были ни наряды, ни имения, ни коляски с лошадьми! Он-то ясно теперь понимал, почему у социалистов ничего никогда не выйдет: они хотят всех сделать богатыми, а спасти человечество можно, только если сделать всех равнодушными к богатству. Не бедными — необязательно, — просто равнодушными. Если что и губит людей, помимо похоти, так только бесконечная жадность.

Но он пошел у жены на поводу. И поскольку отчаянно не хотел писать о себе, взялся за дневники своего предшественника времен его молодости. Почитал, подумал и написал художественное. И что бы вы думали? Разумеется, едва только ознакомившись с его новой повестью, она ее возненавидела.