Когда бы он ни пришел, Жанна всегда читала, пела или шила. Он вел ее гулять, показывал ей «Мерлитон» и «Ша Нуар», кормил пирожными. Им встречались его знакомые — ему было все равно.

Весной он устроил для Жанны поездку в Трувиль. Сперва для видимости предложил ехать Александрин, зная, что она откажется: поезд, потом пароход, портовый город, промозглая мартовская погода. Жанна тоже на удивление заколебалась, но тут уж он был настойчив. Самому ему погода была безразлична: рядом с Жанной даже холодный дождь и неласковый морской ветер становились романтичными, словно из пиратской саги. Ей, однако же, нездоровилось: в поезде до Гавра она жаловалась, что ее качает, а когда им подали завтрак в пустом зале ресторана «Гранд-отель», ни к чему не притронулась, сидела прямая и грустная, задумчиво помешивая сахар в чашечке с чаем — в одну сторону, потом в противоположную.

— Если хочешь, мы можем вернуться в Париж, — предложил он, вглядываясь в ее лицо. — Или вызовем доктора здесь. Хочешь?

— Я не больна, — покачала головой Жанна. — У меня будет ребенок, Эмиль.

— Ребенок? — переспросил он ошеломленно. — Но… Жанна, правда?! Это же чудесно!

Ее лицо посветлело.

— Я думала, ты будешь против.

— Я?! — изумился Лев Николаевич. — Почему?!

— У тебя же нет детей. Я думала, возможно, ты просто их не любишь. Ну… не хочешь, чтобы они у тебя были.

Лев Николаевич осекся. Перед глазами всплыли лица Серёжи, Тани, Ильи, Лёли, Маши. Пети, толстенького и веселого, умершего совсем маленьким. Вари, ее жизнь тоже была недолгой. Андрюши, младшего. «У тебя же нет детей»… Теперь нет, давно уж нет. Воспитываются правительственным богомольцем. Старшие совершенно взрослые, может быть, уже и собственных детей растят…

Ему захотелось рассказать Жанне правду о себе — кому как не ей, самому близкому человеку на свете? Но он пересилил себя. Ей и так нелегко. Сейчас она думает, что делит его только с Александрин, некрасивой, немолодой и явно нелюбимой женой. Что будет, если Жанна узнает, что была и еще одна жена, и дети, и дом? Не осудит ли она сытого, ухоженного господина в перчатках и пенсне, подарившего ей золотые часики, если он окажется беглым русским социалистом, оставившим первую семью на произвол судьбы? И потом… она может узнать, сколько лет графу Толстому — не сорок восемь, а почти шестьдесят… нет, ни за что на свете. Никогда она не узнает правды.

— Ты не рад, — со вздохом заключила Жанна. — У тебя такое лицо…

— Что ты! — Он бросился ее утешать со всей горячностью, на какую только был способен. — Что ты, Жанна! Твои слова пробудили во мне печальные воспоминания, но ты — ты приносишь мне одно только счастье, поверь мне! Я люблю детей и всегда… хотел, чтобы они у меня были, — закончил он. — Так когда ты должна родить?