— Нам не стоит видеться, мой любимый. Мы все равно никогда не будем вместе. Лучше постарайся забыть обо мне.

— Разве я смогу забыть? — безнадежно спросил он. — Ты единственное, чем я живу. Да, я не могу оставить Александрин, потому что она не может работать и у нее нет родных; оставшись одна, она скатится в нищету. Но отказаться от тебя — это все равно что покончить с собой. Я не смогу писать… я вообще ничего не смогу! А что, если я найду тебе дом в Париже? Сможешь работать, если захочешь, но по меньшей мере это не будет труд ради выживания.

— Поступить к тебе на содержание? — нахмурилась Жанна. — Но ведь это будет означать, что я…

— Да ничего это не будет означать! — возразил он с досадой. — Все будет как раньше: будем гулять, кататься на велосипедах, ходить в кондитерские завтракать… прошу тебя, Жанна! Могу я нанять тебя… хотя бы компаньонкой?

— Я бы ходила с тобой гулять, даже если бы работала прачкой. Совсем не нужно для этого меня нанимать.

— Что ни скажешь, все не так, — рассмеялся Лев Николаевич и сгреб ее в охапку. — А я купил тебе подарок: хотел отдать, да не успел.

— Подарок? Мне? — переспросила она недоверчиво. Лицо у нее сделалось совсем детское.

— Да, на память о Руай ане и… обо всем.

Жанна застыла, глядя на маленькие золотые часики, купленные им тайком в руай анской лавке. Видно было, что она не в силах даже взять их в руки.

— Я спросил, который час, а ты ответила, что у тебя нет часов. Помнишь?

— Они такие красивые, — прошептала Жанна. — Господи, они, наверно, дороже всего, что на мне надето…

— Досадное упущение, — с притворной серьезностью признал Лев Николаевич. — Но его несложно исправить, верно?

Дом для Жанны он нашел неожиданно быстро — по рю Сен-Лазар, окнами в сад: глядя на частокол облетевших кустов, похожих на диковинных гигантских ежей, на рыжеватую землю в каплях дождя, Лев Николаевич воображал, как хорошо будет здесь весной, когда дом наполнится запахами сирени и акции и, как королева цветов, пройдет по саду невесомая Жанна, на ходу убирая от лица темную прядь.

Она выбрала простую деревянную мебель и украсила стены лишь фотографиями, которые он для нее напечатал. Она говорила, что на них кажется себе красивее, чем в зеркале.

— Ты красива даже на этих ужасных снимках, — рассмеялся он, услышав это впервые. — Но как бы мне хотелось запечатлеть тебя такой, какой я тебя вижу! Этот фотоаппарат не передает ни мысли моей, ни чувства. Эх, кабы Сезанн не рассорился со мной…

— А из-за чего вы поссорились?

— Он увидел себя в моем романе, и увиденное ему не понравилось. Да бог с ним! Поедем лучше кататься.