— Стой! — раздалось сзади.

Пошатывающийся Уилл сразу же остановился, выпрямил ноющую спину и обернулся. К нему энергичным шагом приближался граф Тастемара. Он был один. Оглядев раненого рыбака, Филипп ничего не сказал, только подошел и порывисто приобнял его.

— Спасибо тебе, — сказал он негромко.

— Я не мог поступить иначе, — смущенно ответил Уилл.

— Нет, мог.

Филипп увидел, что подопечного качает, будто дерево в бурю, и придержал его. Поначалу рыбак отнекивался, силился идти сам, но в конце концов смирился с помощью.

— Не понимаю, — говорил он, промокнув платком кровь с глаз. — В тот раз… в лесу Офурта… голова так не кружилась, когда меня сначала собаками затравили, потом истыкали копьями. А сейчас все из стороны в сторону ходуном…

— Потому что ты пробил себе голову, — объяснил спокойно граф. — Тебя тоже нужно переодеть и дать отдых. Пойдем.

Они медленно пошли по берегу к мосту. Справа от них была река, порой обдающая их ледяным дождем из брызг. Ее бело­снежные воды шипели, рычали, и Уиль­ям боязливо передернул плечами, вспомнив свой прыжок. Хватило бы у него духа повторить? Вскоре его мысли обрели некоторую расплывчатость, и он понял, что больше не идет сам, а скорее его тащат.

Чуть позже их настиг Горрон, ведущий за собой лошадь, на которой, обняв ее, лежал Леонард. И графский сын, и рыбак сейчас были в полуобморочном состоянии, когда мир вокруг сужается до точки. Именно поэтому они не заметили ни многозначительных взглядов, которые герцог кидал на своего родственника, ни того, как от этих взглядов отворачивался погруженный в думы Филипп. Леонард всю дорогу упрямо молчал. Заметив своего спасителя, он не произнес ни слова благодарности, хотя герцог будто нарочно принялся рассказывать о том, как опасны были скачки по вспененной горной реке.

— Уиль­ям, — прозвучал неожиданно громко голос герцога, — мой платок вам, кажется, уже не нужен?

Бормоча какие-то нелепые благодарности, Уиль­ям отнял платок от своей головы и протянул герцогу.

Пока все возвращались к мосту, никто не заметил, как Горрон заслонился от всех своей кобылой и быстрым движением выжал кровь себе в рот. Глаза у него сделались черными-пречерными. В конце концов он небрежно выбросил тряпицу в пенящуюся реку. Теперь он устремлял задумчивые взгляды то на графа, то на Леонарда, то на Уиль­яма… Погода стояла бурная, ненастная. Дождь вперемешку со снегом усилился, и ветер страшно свистел в ущелье, переплетаясь с рычанием реки.

— Вон они! — воскликнул сэр Рэй.

— Идут! — подхватил один из гвардейцев.

Бедная Йева металась под дождем, не находя себе места. Ее трясущиеся ручки постоянно касались то лица, то медных волос, а нижняя губа была искусана клыками до крови. И вот, когда прозвучали заветные слова, она, как и все прочие, кинулась к краю и всмотрелась вдаль. За ее спиной стояла служанка Эметта, непрестанно шепчущая самой себе: