Никто не крадется. Лишь Коробочка ждёт, когда я усну.
Чтобы отвлечься, я включил приёмник. Ночью эфир оживает: голоса дальних станций, словно призраки, просачиваются сквозь треск и шум. На частоте четыре тысячи двести шестьдесят пять килогерц зазвучало привычное жужжание, похожее на гудение пчелы в пустой банке.
Любимый город может спать спокойно… — вот что означало это жужжание, но и оно сейчас казалось зловещим, словно мелодия для тех, кто уже не проснётся.
И только я загасил лучину, как…
Тук-тук-тук.
Стучали в окошко осторожно, но настойчиво. Снова и снова. Затем — голос, старческий, дребезжащий, словно ржавые петли:
— Холодно, батюшка… холодно… Пусти погреться… Голодно, батюшка, голодно… Пусти покормиться…
Сердце замерло, потом застучало часто. Голос этот… он был похож на голос Анны Семёновны. Но как? Ведь лежит она теперь под наследным семейным камнем, присыпанная снежком.
— Шутники… — прошептал я, стиснув зубы, чтобы они не стучали. — Не выйду. Не дамся.
И «в поперёк» пошел спать.
На удивление уснул почти сразу
А утром, когда рассвело, вышел осмотреть избу. Снег падал едва-едва, кружась в воздухе, словно пух с подушки, и следов за ночь замести не успел. Но нечего было заметать. Не было никаких следов, кроме моих. Ни под окном, ни у крыльца, нигде.
— Почудилось, — пробормотал я, проводя рукой по лицу. — От нервов всё. От нервов.
Но даже теперь, глядя на нетронутый снег, я не мог отделаться от чувства, будто за мной наблюдают. Из-за угла. Из-под земли. Из самого воздуха, пропитанного морозной тишиной.
А ветер меж тем подхватил слова мои, унёс их за околицу, к погосту.
День Ф
Снег валил густо, словно небо, рассердившись, порезало все подушки, да и саму перину тоже. Свадьба по-чеховски, новое прочтение. Валил клочьями, хлопьями, пушистыми глыбами — всё смешалось в белом танце, закрученном ветром в причудливые фигуры марлезонского балета. Люди на улицах райцентра казались белыми медведями, случайно попавшими в неположенное место. Не Заполярье всё ж, зачем нам медведи, урсус полярис. Не один, не два — все до единого! — они топтались на месте, растерянно поднимая к небу гладкие прямоугольнички смартфонов. Трясли, стучали ладонью по экранам, заслоняли от снега полами курток — и вновь впивались взглядом в безжизненные экраны. Свет мой, зеркальце, скажи!
А зеркальце молчало.
И они, словно по команде, поворачивали головы, озирая заснеженные улицы с немым вопросом: «Да что ж это творится, люди добрые? Где же оно, проклятое?» Что искали они — сигнал, связь, ускользающую нить цивилизации? — один Господь ведал. Но по опущенным плечам, по нервному подергиванию рук было видно: не находили.