— Огромная, — согласился капитан, закуривая цигарку дрожащими руками. — Но суть не в размерах. Её встретить — всё равно что смерть обмануть. Говорят, после этого человек либо счастливцем становится, либо… — он резко оборвал, глянув на деда.
Дед же, будто каменный идол, молчал. Лишь глубокие морщины на лице шевелились, словно червяки в могильной земле. Помнил, знать, тот случай с волками — как выжил тогда? Говорили, стая окружила его у Проклятого болота. А утром нашли спящим под сосной — волки лежали мёртвые, со сломанными хребтами, а в руках деда — топор с зарубками, как на автомате партизана Боснюка.
Возвращались молча. Сани летели по накатанной колее, будто время, что нельзя остановить. А в голове звенело: «Калтай мурсула…» — заклинание или предостережение?
Ёлку ставили в правлении колхоза. Дамы сельской наружности, числом три, налили нам по стаканчику самогона. И хватит, сказали, вам и этого довольно. Самогон обжёг желудок, но не согрел душу. А ель, осовобождённая от верёвки, будто пленница, медленно расправляла ветви в тёплом воздухе, роняя слёзы смолы на пол…
Когда же я вышел на крыльцо, тьма уже пожирала лес. Где-то там, в черноте, маячили два огонька — то ли волчьи глаза, то ли звёзды, упавшие в снег. И ветер донёс обрывок той странной молитвы: «…ботума ин». А может, это просто скрипели деревья, оплакивая сестру?
Жужжит!
А вот алкоголь нам, предсказателям погоды, противопоказан категорически. Будущее закрывается, словно ставни в доме упрямого старовера — не видишь ничего дальше своего носа, затянутого морозным паром. Потому, собственно, многие люди и пьют — чтобы не видеть будущего. Оно, будущее, их не очень радует, словно солнце сквозь декабрьскую изморозь — свет есть, а тепла нет. Вот и стараются лишний раз не смотреть. Не ощущать собственное бессилие, будто очкарик-горожанин перед бураном целинных земель.
Почему выпил я? Во-первых, привычка к мимикрии: быть как окружающие. В деревне-то без стопки — словно волк без шкуры, чуешь на себе косые взгляды из-под рукавиц. Во-вторых, согреться и перестать дрожать. Дрожал я внутренне, в душе, с того момента, как увидел гигантскую лосиху, что встала на дыбы у опушки, будто медный памятник ярости. Меня пугала не столько корова, сколько мысль о волках. Если они под стать лосям… А выпил — и отпустило, словно разжали тиски у висков. И, наконец, главное: будущее и меня не очень-то радовало, точь-в-точь как лес под низким декабрьским небом — простор есть, да холоден он до костей.
Пришел в дом, подкормил дровами печь. Дело это тонкое, дашь мало — погаснет, словно свеча на сквозняке, дашь много — дров не напасёшься, а они нынче словно королевские зайцы — разбегутся, поди, поймай. А уж вьюшкой управлять — целое искусство. Точно часовщик с хрупким механизмом: продвинешь заслонку на волосок ближе — тепло улетит в трубу, на волосок дальше — угарный дух поползёт по избе, как змея под пологом. Сидишь, прислушиваешься к дыханию железа — то ли храпит, то ли поёт колыбельную огненным языкам.