— Выполняли поставленные задачи, — отрезал тот, и слова его повисли в воздухе, как ледяные иглы.

— А сейчас, значит, не выполняют?

— Ты меня не спрашивай, я на Чукотке не был. Про дивизию слышал, да все танкисты про неё слышали в то время. А что сейчас — откуда ж мне здесь, в Чичиковке, знать. Здесь даже карты иные: где лес кончается, там и край света.

— А ты, поди, знаешь? — дед повернулся ко мне, и в его глазах мелькнул огонек любопытства, словно у закоренелого врага-белогвардейца, притворявшегося пролетарием все годы советской власти, при виде офицеров.

— Знаю. Но не скажу.

— Это почему ж?

— Болтун — находка для шпиона.

— И где же тут шпионы? — фыркнул дед, жестом обводя бескрайние снега, где лишь вороны да зайцы-беляки нарушали безмолвие.

— Я тут человек новый. Не знаю. Но читал, что по Марсу американские машинки бегают, картинку передают, звук, анализы делают. На Марсе! А сделать тележку, чтобы тут, на Земле ползала, куда проще. Вон сугроб, — я ткнул рукой в белизну, слепящую глаза, — а внутри, может, автоматический шпион. Размером с зайца. И выглядит, как заяц. Или как ёжик. Перископ выставит — и с километра газету читать может. И всё слышит, особенно когда вокруг такая тишина… — я замолчал, давая словам осесть, как снежинкам на варежке.

— Шпионы такие, может, и есть, — дед почесал бороду, — да только что им тут, в Чичиковке, шпионить? Сорокины гнезда считать, нас, пенсионеров?

— Считать им, может, и нечего, — согласился я. — Но деньги-то осваивать надо, бюджет, он как колобок, не съешь — укатится. Вдруг тут не просто деревня Чичиковка… — я нарочно оборвал фразу, наслаждаясь ее многозначительностью. Нам хоть танков и не давали, но риторике обучали: иногда молчание — острее сабли.

Пауза длилась до той поры, покуда дед не остановил мерина на опушке леса. Снегири, словно спелые ягоды, рассыпались с рябины, оглашая тишину стеклянным перезвоном.

— Считай, приехали. Тут они и растут, ёлочки, ждут, не дождутся, когда их под самый корешок срубят, — голос деда прозвучал как стародавняя заклинание. Он вылез из саней справа, тяжко, словно земля звала его обратно, а танковый командир — слева, резко, по-военному. Оба с оружием, готовые стрелять то ли в волков, то ли в партизан, которым непременно нужен язык, и этим языком был я. Или мерин Митроша — кто их разберёт, этих лесных духов, что шепчутся в метелях?

Снегу было по колено, но я к тому был готов. Валенки, валенки… Подшиты, между прочим, верной рукой, знавшей и вилы, и винтовку. И тоже шли вместе с домом. Что для города — хлам, в деревне — ценность, словно гвоздь в избе: без него и крыша съедет, и судьба развалится. А городские безделушки — те здесь, в лесу, и вовсе прах, что ветром сдувает.