Развлекая себя терпким калмыцким чаем, что парил над алюминиевой кружкой клубами дымчатой волшбы, я прислушивался к тишине, нарушаемой лишь потрескиванием печи да редкими шорохами ветра за окном. Время, словно завороженное морозным узором на стекле, тянулось неспешно, будто ждало, когда сама земля, укрытая снежным саваном, подаст знак к движению. Митроша запаздывал, но в Чичиковке, где жизнь текла по законам, написанным не календарем, а сменой сезонов, да криками петухов, это было в порядке вещей.

В одиннадцать пятнадцать, когда снег по-прежнему валил, выполняя план по осадкам уже за январь, мы тронулись. Сани тихонько скрипели, будто жаловались на тяготы зимнего пути. Дед Афанасий, завернутый в тулуп, похожий на древнего волхва, держал на коленях тульскую двустволку — реликвию времен, когда медведи еще ходили в эти леса не как призраки, а как хозяева. Капитан, даже здесь, в глухомани, строгий и подтянутый, был за возницу, а я, городской скиталец, сидел куль кулем на ворохе соломы, с топором, да ПМ под ватником. Ватник знатный, пахнущий фабричной свежестью. Купил там же, где и радиоприемник. Со стороны, будь мы запечатлены взглядом спутника, плывущего в ледяном космосе, картина вышла бы идиллической: мужички едут рубить ёлку — символ жизни, что даже в стужу не теряет зелени.

— Мать у Пыри, Катька, в Калининграде живёт, — заговорил дед внезапно, словно продолжая внутренний монолог, прерванный дремотою. — Не в том, что под Москвой, а в том, где Кант кости свои упокоил. А отца Пыри… — он хмыкнул, и морщины на лице сплелись в сеть тайн, — может, сама Катька не знает. У неё СПИД, у Катьки-то. А всё одно на жизнь зарабатывает этим самым делом. Пыря здоров, это точно. Ты восемь лет назад где был? — спросил он, повернув ко мне лицо, изборожденное прожитыми зимами.

— Это в семнадцатом или в восемнадцатом? — просил я, чувствуя, как холод пробирается под ватник.

— Давай оба.

— В семнадцатом служил в Сирии, в восемнадцатом — на Чукотке, где ветер с океана ножом режет.

— Эк вас, метеорологов, носит, — усмехнулся дед, поправляя рукавицы. — Танки там тоже видел?

— Видел, — кивнул я, вспоминая ржавые остовы, торчащие из тундры, слове зубы погибшего Левиафана. — То, что от них осталось. А осталось много. Броня, пробитая временем, люки, заросшие мхом…

— Девяносто девятая мотострелковая дивизия, — вступил капитан, и голос его прозвучал, как команда. — Сорок два танка. Краса и гордость нашей армии.

— Аляску, поди, вернуть хотели? — дед прищурился, будто пытался разглядеть в капитане тень давних сражений.