Пока суть да дело, достал радиоприемник. Включил, и настроил на частоту четыре тысячи двести шестьдесят пять килогерц. Приемник хоть и китайский, но с возможностью приёма однополосной модуляции.

Жужжит?

Жужжит!

И больше ничего.

Работа в лесу, самогонка с салом, возня с печкой и жужжание притомили, и я, не раздеваясь, лег вздремнуть. Приемник выключил, нечего энергию расходовать зря. Нет, шапку, валенки и ватник я снял, но не более того — остальное словно вторая кожа приросла за эти недели. Коробочка запрыгнула на кровать, улеглась рядом, свернувшись в черно-белый клубок. Для умножения тепла, будто два одиночества греют друг друга у края света. Я и уснул под её мурлыканье, похожее на шум дизеля на полярной станции.

Проснулся — уже темно. Ничего удивительного, декабрь — месяц, когда солнце лишь кивает из-за горизонта, будто старый знакомый, спешащий по делам. Но растущий месяц еще висит в небе, светит серебряным диском, словно пуговица на кафтане ночи. Погода, как говорил полковник Шмушклевич, в полосочку: то тучи, снегопад, а то вдруг развиднеется. Когда вокруг снег, видно хорошо — каждый сучок отбрасывает тень, будто чёрное кружево. Зрение без электрического освещения приспосабливается к освещению естественному, как рука привыкает к топору. И слух без надрывного рёва мотора и звуков музыки в наушниках-затычках тоже потихоньку восстанавливается, точно пашня под паром. Писк мышей я уже слышу — тонкий, как игла в стоге сена. Как и Коробочка, которая терпеливо сидит в углу, будто каменный идол, ждет нарушителя границы. Её хвост то бьёт по полу мерно, словно маятник вечного ожидания, то замирает: пусть мыши думают, что она ушла.

Ладно, схожу до ветру и лягу спать всерьёз. Опять валенки, опять ватник — одежда тяжелеет на плечах, будто доспехи средневекового ратника. Подумав, взял и пистолет. Ну да, глупо ходить в сортир с оружием — смех да и только. Глупее только ходить без оружия, как агнец меж волчьих троп. В здешних местах каждый пень может оказаться чьим-то зрачком, каждое шуршание — предсмертным хрипом.

Вышел, постоял на крылечке. Воздух звенел от мороза, словно хрустальный колокол. Месяц хоть и низкий, но яркий: пыли нет, моторной гари нет — одна чистота, будто мир заново родился из снежной пелены. Мечта горожанина! Хотя нет, не его — горожанин такой чистоты испугался бы, как дитя темноты.

В Антарктиде, правда, белизны и свежести еще больше. Там снег слепит глаза, будто брызги расплавленного стекла. Правда, постоянно шумит дизель, и диодные прожектора светят ярко и далеко — синие лазеры, прорезающие ночь насквозь. А без дизеля пропадешь — замёрзнешь, как мамонт в вечной мерзлоте. Без прожектора заблудишься в трёх шагах от станции — белизна коварна. В метель ещё и сирену включают — воет она, словно раненый левиафан, напоминая: человек здесь гость, да и тот незваный.