Александр III, произнеся эти последние слова, закрыл глаза, и дыхание его стало ещё более редким, ещё более прерывистым. Священник, ни на секунду не прерывавший чтения молитвы, повысил голос, он читал теперь те самые слова, которые читаются в самый последний момент, когда душа уже готова отделиться от тела. Кирилл продолжал стоять на коленях, и где-то глубоко внутри, в том слое сознания, который ещё не до конца сросся с телом Николая Александровича, он ощутил странное, почти невыносимое чувство. Это не было горе. Это было что-то другое — смесь благодарности к этому умирающему человеку, который в последнюю минуту своей жизни нашёл в себе силы помочь наследнику, и острого, пронзительного осознания того, что теперь всё, абсолютно всё зависит только от него. От его решений. От его воли. От его способности сделать то, что он обещал самому себе там, в новосибирской высотке, когда стоял у окна с бокалом виски и размышлял о несбывшихся возможностях русской истории. Теперь эти возможности больше не были несбывшимися. Теперь они лежали перед ним, как только что отлитая, ещё горячая стальная болванка, ожидающая, чтобы из неё выковали либо оружие, либо плуг.

Прошло ещё несколько минут. Дыхание государя становилось всё тише, всё реже, и наконец наступила та самая, ни с чем не сравнимая тишина, которая бывает только в комнате, где только что перестали дышать. Священник умолк. Сиделка, стоявшая в углу, опустилась на колени и закрыла лицо руками. Воронцов-Дашков перекрестился — медленно, истово, по-военному чётко. Владимир Александрович тоже перекрестился, но его жест был каким-то дёрганым, непроизвольным, словно он делал это не потому, что чувствовал потребность, а потому, что так полагалось.

Кирилл поднялся с колен. В эту секунду он ощущал странную, почти неестественную лёгкость во всём теле, такую, как будто с плеч свалился огромный, многопудовый груз, который он нёс, сам того не сознавая. Но одновременно он ощущал и другое: этот груз не исчез, а просто переменил свою природу. Раньше это был груз неопределённости. Теперь это был груз власти. Абсолютной, ничем не ограниченной власти над статридцатью миллионами подданных, разбросанных от Вислы до Тихого океана. И этот груз нужно было нести так, чтобы не споткнуться на первом же шагу.

Он повернулся к Воронцову-Дашкову. Голос его, когда он заговорил, звучал ровно, почти буднично, и именно это спокойствие, это отсутствие какой-либо театральности произвело на графа, пожалуй, самое сильное впечатление за весь этот долгий день.

— Граф, император Александр Александрович скончался. Я извещаю вас об этом как министра двора. С этой минуты я вступаю в права государя императора Всероссийского. Прошу вас немедленно начать подготовку манифеста о восшествии моём на престол. Текст должен быть готов к завтрашнему утру. Я приму его лично и утвержу. Все экстренные депеши в Петербург, Москву, в штабы военных округов и губернским властям отправлять от моего имени, за моей личной подписью. Никаких посредников. Никаких комитетов. Я подписываю всё сам. Вы понимаете меня?