Глава 29 Единственный город, что мы знали, Гудзон-Вэлли. Большой мир Пятнадцать лет назад
Мы подождали, пока кассир не появится в окошке, и попросили два билета на следующий поезд.
– Четыре тридцать шесть, на Нью-Йорк? – уточнил кассир, лысый мужчина с багровыми щеками и холодными синими глазами.
– На него, – ответил Габриэль.
Я сунула в окошко украденные у Эмиля деньги, и мужчина вручил нам два билета, а с ними – горстку мелочи.
– Первая платформа, – буркнул он.
Мы, словно во сне, спустились по лестнице.
На перроне оказалось ветрено. Холодные порывы жалили лицо, но я решила: так мне и надо. Руки онемели – ничего, даже приятно.
Я закрыла глаза и тут же мысленным взором увидела танцующий огонь. Сейчас лягу на траву, и пропади все пропадом. Засну и больше не проснусь.
К горлу подкатила горькая желчь, и я метнулась к мусорному баку, однако не добежала пару футов.
Габриэль стоял рядом, гладя меня по спине. Наконец желудок перестал сокращаться и я открыла рот, пытаясь найти подходящие слова.
Что же мы наделали?
О чем мы, черт возьми, думали…
Стереть Эмиля с лица земли, навсегда убрать его из мира? Возможно ли это?
Под нашими ногами вздрогнула земля; раздался такой рев, словно рядом пробудился вулкан.
Наш первый в жизни поезд… Огромный, быстрый, пахнущий дизельным топливом и мочой.
Мы вошли в последний вагон, где в половине пятого утра оказались чуть ли не единственными пассажирами. Пол вдруг будто поехал, и нас бросило назад.
Поезд тронулся.
Мы уезжали. Не понарошку, на самом деле.
Еще позавчера мы сказали бы: пришло время великого освобождения. С восторгом и страхом выглядывали бы в окно, повторяя: все получилось! Но… мы только что убили человека, поэтому, цепляясь за багажную полку, пробрались к нашим местам и без сил рухнули на сиденья.
– Ваши билеты!
Я предъявила билеты молодому человеку с кудрявыми черными волосами, выбивающимися из-под забавной шляпы, и он пробил в них дырки маленьким приборчиком. Итак, к моменту отъезда я узнала о мире две главные вещи: в нем полно людей и приборов.
Габриэль положил голову мне на плечо, и мы задремали. Каждый раз, когда поезд останавливался, я просыпалась. Сегодняшняя ночь на несколько минут уходила из памяти, а затем оживала вновь: пожар, побег, поезд…
На остановках двери открывались, входили люди, и я с ужасом думала: наверное, по нашу душу. Я ждала не полиции – ничего толком о ней не знала, потому и не опасалась. Другое дело матери. Армия матерей, заполонившая вагон, собирающаяся нас покарать…
Я понятия не имела ни о законах, ни о тюрьмах, ни о смертных приговорах, однако, когда совершаешь убийство, у тебя неизбежно возникают самые дурные предчувствия. Вроде бы никто не преследует, а в душе все равно поселяется мерзкое ощущение.