– Я не могу умереть… но пусть ненадолго мой разум погружается в блаженную пустоту – в ней нет мыслей, нет чувств, нет воспоминаний. В ней я – ничто, – на последних словах его голос звучит совсем глухо.

– А как же сон? – пытаюсь возразить я. – Неужели единственный способ дать отдых уму – убить себя?

– Я не могу спать, Стейси… Вернее, конечно, могу, только у меня не выходит. – Он делает паузу, и тяжело сглатывает. – Боюсь, вы не сможете меня понять, но… я сто пятьдесят лет являюсь заложником собственного разума, скитаюсь в пучинах своего сознания, теряя связь с реальностью. Мои мысли не дают мне покоя. А моя душа, если от неё ещё хоть что-то осталось, является одновременно моим судьей и палачом. Я не был глубоко моральным человеком. Я соблазнял, врал, убивал. Иногда мне кажется, что ад стал бы куда более легким для меня наказанием, чем полуторавековое заточение наедине с самим собой… А тут ещё и вы.

– Что вы хотите этим сказать? – возмущенно спрашиваю я.

– Вы – ещё одна зарубка в числе моих прочих прегрешений.

Мне не удается найтись с ответом, и потому я продолжаю молчать, в надежде, что он закончит свою нелепую мысль.

– Ваше появление абсолютно сбило меня с толку. – Он переводит взгляд с моего лица на потолок, и уголки его губ приподнимаются. – Такая необычная, властная, уверенная в себе… да ещё и в неподобающем виде… абсолютно прекрасная. В моей голове снова стали возникать образы, давно забытые и…

– Я похожа на неё, как две капли воды, – выпаливаю я, не успев подумать над своими словами.

Мне хотелось отложить разговор на потом, оставить до лучших времен, но его признания опять всколыхнули во мне противоречивые чувства. И раз уж он сам заговорил об этом, пришло время расставить все точки над i.

Дэниэль молчит, и тогда я продолжаю.

– Почему вы не сказали, что она могла перемещаться к вам в картину? Почему позволили мне снова и снова копаться в том, что итак уже было вам известно? Я должна была пройти десять кругов ада, прежде чем смогла добраться до истины, но вы и так все знали!

Его дыхание становится тяжелым, и он устало потирает лицо рукой, сжимает переносицу, хмурит лоб, но не произносит ни слова. Я отворачиваюсь к камину, и на мои глаза наворачиваются слёзы. В комнате пахнет костром, поленья потрескивают, и всё это в сочетании с полумраком комнаты создает впечатление, что сейчас Рождество, а не середина лета.

– Я сразу догадался, что вы часть проклятья… и сразу понял, что вы мой второй шанс на долгожданный покой, вот только… – слова даются ему с трудом. – Я не смог рассказать вам обо всем, потому что побоялся… в первые жизни испугался, что все закончится. Это странное ощущение – одновременно желать смерти, и в то же время пытаться оттянуть этот момент. Во мне впервые за долгие годы проснулось любопытство, я снова мог смеяться, шутить, спорить с кем-то кроме самого себя… я почти почувствовал себя живым. А потом снова всё испортил, поддался эмоциям и позволил себе украсть у вас поцелуй.