Я обдумываю его слова.

– Последнее как раз объяснимо, – я горько усмехаюсь. – Я напомнила вам ее, и…

– Стейси, вы ни капли на неё не похожи! – прерывает меня Дэниэль. – Вернее сказать, у вас во многом одинаковые черты лица, если задуматься, только вот вы – другая. Елена была наивным и милым ребенком, в то время как в вас читается жизненная мудрость, зрелость, состоятельность. Смею предположить, что все девушки из вашего времени обладают подобными качествами, но, увы, убедиться в этом мне никогда не удастся.

Последние слова, сказанные им, повисают между нами, поднимая новую волну напряжения. Пока что вся информация, которую мне удалось найти, свидетельствует о том, что Дэниэля нельзя вернуть к жизни. Однако, поездка в монастырь все же дала мне надежду. Я должна самостоятельно прочитать дневники Катрин Монвуазен, чтобы отыскать хоть какие-то зацепки. И судя по словам господина Де Лабома, в нём самом пробудилась крохотная жажда жизни, возможно, даже, надежда.

– Я прощаю вас за поцелуй, – вдруг выпаливаю я, и подвигаюсь чуть ближе к Даниэлю, желая находится лицом к лицу во время этого разговора. – И все же, считаю, что мы должны в дальнейшем сохранять дружеские отношения. Только дружеские. Я обещала помочь вам выбраться отсюда, и по-прежнему думаю, что это возможно, но мне необходимо время. И ваша помощь.

– Ух ты, – он выдыхает. – Впервые сталкиваюсь с отказом, это… больно.

Я издаю нервный смешок.

– Не думаю, что настолько же больно, как зарезать себя. И кстати, почему вы просто не перерезали себе горло? Было бы быстрее и наверняка… – Из его раны продолжает сочиться кровь, и я напрягаюсь.

– Хороший вопрос, Стейси. Дело в том, что я убивал себя уже много раз, так что перерезанное горло – это, как бы получше выразиться… банальность. Пытаюсь не повторять один и тот же способ уйти из жизни больше двух раз, – он усмехается. – В этот раз решил проткнуть селезенку и посмотреть, как быстро смогу истечь кровью…

– Перестаньте! – выкрикиваю я и зажимаю уши ладонями.

От его слов меня передергивает. Так цинично рассуждать о собственной смерти может только полностью отчаявшийся человек. И все же, готова поклясться, что где-то в глубине его души еще теснится тоненькая крупица надежды, мне лишь нужно понять, как взрастить её.

– Когда… это кончится? Когда вам станет лучше?

– В полночь. Все снова встанет на свои места. А я снова буду здоров и полон сил. Который сейчас час?

– Четверть одиннадцатого. Ещё почти два часа… Вам очень больно? Может быть я покину вас ненадолго и принесу обезболивающего?