А Семен Данилович долго не мог откашляться в мятый и грязный платок, мрачно затем разглядывая на нем кровавое пятно. Он уже знал, что жить ему осталось не так много, и единственное, что держало сейчас его на этой проклятой работе, это были его жена и дети. Правдами и неправдами он смог отправить их дальше на Север. Туда, где еще холоднее и солнце не появляется по нескольку месяцев. Где еще был хоть какой-то шанс и надежда. А куда в мире без надежды?
'Надежда — мой компас земной
А удача — награда за смелость
А песни довольно одной
Чтоб только о доме в ней пелось'
Звонок на служебном телефоне звучал неимоверно отвратительно. Особенно по причине того, что звонил он в неурочный час. Время под утро, когда самый сладкий сон. Ермаков нехотя приподнял голову и протянул руку к трубке:
— Да, Ермаков на проводе. Да. Вас понял. Буду в мэрии.
Сон от внезапных известий как рукой сняло, и мужчина присел на широком диване. Рядом кто-то заворочался. Галина подвинулась и спросила голосом, полным тревоги:
— Что случилось, Саша?
Ермаков оглянулся на своего старого секретаря-референта. Он втайне даже от самого себя давно питал к этой женщине не только дружеские чувства, в случившейся канители решил все расставить на свои места. Может, им и жить-то осталось все ничего, так чего таиться? Во всяком случае ничего предосудительного в совместном проживании он не видел. И так все время проводят на работе, практически с весны без выходных.
— Калюжный разбился. Летел с Дудинки, там шторм разыгрался.
— Ох, горе-то какое! И что теперь?
— Что-что! Сейчас его вертолет ищут, там метель жуткая, видимость маленькая. Надо в мэрию добираться, людей собирать, будем ждать полпреда.
Женщина тут же зашевелилась, накинула на себя теплый халат и положила на крепкие плечи руководителя округа мягкие руки. Ведь женские слабые ручки при некоторых обстоятельствах бывают намного сильнее стальных мускулов мужчин.
— Не дергайся. Все равно ничего пока не ясно. Я пойду, заварю свежего чаю и приготовлю завтрак.
Ермаков неспешно почистил зубы и побрился. Когда-то он любил носить бороду, но сейчас проявлял во внешнем виде резкий консерватизм. Александр Николаевич сел за стол, пододвинул чашку и с удовольствием хлебнул горячего чая без сахара, чтобы прочувствовать тонкий аромат напитка. Он не понимал людей, портящих чай сладким или молоком. Это уже не чай, а какой-то другой напиток. Завтрак был, как обычно, скромным: овсянка и бутерброд. Как раз для последнего Галина и копалась в открытых коробках, наставленных в кухне.