Его спину обдало потоком обжигающего мороза. Он резко обернулся и увидел перед собой женский силуэт, словно саваном обёрнутый белой простынёй снятой с раскладушки. Влад замер, глядя на неподвижную фигуру, похожую на скульптуру укрытую накидкой от пыли или тело усопшего, какой-то некротической магией удерживаемый вертикально. Рокот медленно потянулся рукой к простыне, надеясь сорвать таинственный полог и убедиться что это всего лишь очередное наваждение, и тут же воздух вокруг зашевелился. Захлопав краями, простыня налетела на него, будто сорванная с верёвки резким ветром, залепляя лицо, затягиваясь жгутом на шее, обвиваясь тугим коконом вокруг груди. Влад оступился, повалился на кушетку, борясь с простынёй, которая жила своей жизнью и казалась через чур тяжёлой для куска тонкой тряпки. Скоро он был спелёнат как младенец и не мог даже толком пошевелить прижатыми к телу руками. Дыхание перехватывало, простыня не позволяла сделать глубокий вдох. Перед глазами замелькали цветные пятна. Пребывая на грани обморока, он почувствовал горячее дыхание на щеке и недовольный голос громко зашептал.

— Я теряю терпение. Убирайся, пока не поздно!

— Нет… — упрямо прохрипел Влад.

По комнате пронёсся обречённый печальный вздох.

— Будь, по-твоему…

Давление на грудь исчезло, взбесившаяся простыня вновь стала безобидной тряпкой. Рокот выбрался из слоёв белоснежного хлопка и отошёл от кушетки, глядя на смятую простыню, как на ядовитую змею, прикинувшуюся мёртвой.

«Будь, по-твоему», — что это? Очередная угроза или смирение? Как бы то ни было, он хозяин этого дома и будет за него бороться. Пусть и не знал с кем? Как? И почему? Но был уверен — со временем все кусочки путаной мозаики встанут на свои места.

Влад начал злиться. Ещё в пятилетнем возрасте, когда мать за малейший намёк на непослушание запирала его в тесной пропахшей нафталином кладовке, он понял, что злиться гораздо легче и полезней, чем бояться, трясясь до потери сознания. Часами он сидел на холодном полу, злясь на темноту и монстров, таящихся в ней, на пауков, плетущих паутину у него в волосах, на старую шубу, пахнущую мокрой псиной, тянущую к нему свои мягкие удавки-рукава. Потом с работы приходил отец и вызволял его из пыльного плена, а мать тут же раздувала на ровном месте очередной скандал на тему нерадивого сына. Повод для наказания деспотичная мать находила практически каждый день, но чем больше времени будущий рокер проводил в кладовке, тем реже страху удавалось учащать его пульс, зато злость с лёгкостью пустила крепкие корни в его юном податливом сердце. Теперь, когда что-то пугало Влада, в голове щёлкал предохранитель и вместо паники, его начинала переполнять злая ярость, заставляя соображать и действовать, а не бежать и прятаться в безопасную нору.