Если бы здесь была вырыта полноценная, в полный профиль траншея, мы бы уже рухнули в нее, вжались в дно, укрывшись под спасительной защитой сырой земли. Но вместо сплошной линии обороны здесь зияли эти разрозненные одиночные ячейки — смерть пехоты. Мы пробежали мимо нескольких таких ям, спотыкаясь о комья выброшенной глины, пока наконец не завалились за хлипкое нагромождение из толстых бревен и мешков с песком.

— Сюда, товарищ лейтенант! — хрипло выкрикнул мне пожилой мужик. На нем был гражданский пиджак, кепка, но руки привычно и крепко сжимали потертую трехлинейку. Гомельское ополчение.

Я не сел — у меня просто подкосились тяжелые, налитые свинцом ноги. Я тяжело рухнул на одно из бревен, служившее здесь чем-то вроде лавки, судорожно глотая воздух пересохшим горлом. Грудь ходила ходуном. Стер с глаз едкий пот пополам с пороховой гарью и стал лихорадочно считать своих.

Одиннадцать. Всего одиннадцать почерневших, измотанных парней смогли прорваться за баррикаду. Я до боли стиснул зубы, надеясь, что остальные просто отстали, залегли или легко ранены, и сейчас, под прикрытием «Максима», их смогут вытянуть в это — на мой взгляд, совершенно ненадежное — укрытие.

За этими палками и наспех сколоченными щитами были вырыты узкие щели. Туда наверняка и ныряли бойцы, когда начинался плотный минометный обстрел. Но какого черта здесь нет нормальных траншей, перекрытых блиндажей, оборудованных ДЗОТов? Где лисьи норы? Где порядок? Мечутся солдаты, нет, скорее гражданские, которым выдали винтовки, и то, судя по всему, оружия не хватало.

Хотелось орать. Хотелось взять за грудки штабных и вдалбливать им в головы очевидное: немцы, едва выйдя к Гомелю, уже успели зарыться в землю по самые уши! А мы? Почему не готовы нормальные рубежи на подступах⁈ Я был зол, адреналин еще не отпустил, кипел в крови, требуя выхода.

Я мог наговорить много лишнего и подсудного. И хотя я прекрасно знал, что такое война, знал, как легко здесь теряют людей, привыкнуть к смертям своих бойцов было невозможно. Что-то ломалось внутри каждый раз, и эта тупая боль никак не притуплялась.

Вдруг сквозь треск выстрелов со стороны тыла донеслось громогласное, раскатистое «Ур-р-ра-а!». Я вскинул голову, на секунду решив, что защитники Гомеля прямо сейчас поднялись в контратаку. Но, обернувшись, увидел сюрреалистичную картину. Радость во время горя, жизнь в царстве смерти.

Чуть поодаль, на небольшой поляне за уцелевшими деревенскими хатами, толпа красноармейцев качала на руках тех самых отчаянных парней, которые ночью вырезали немецкое боевое охранение и угнали набитый минами трофейный «Опель». Их подкидывали в серое небо, ловили, хлопали по спинам. Геройские парни. Безумно отчаянные. Короткая вспышка чистой радости посреди кровавой мясорубки.