Война — не то время и не то место, чтобы рассуждать о правильности самопожертвования. Такие поступки продиктованы чистым, искренним желанием победить. Но офицер всегда должен думать головой. От его холодных решений зависят жизни.
Уткин тяжело сглотнул, сморгнул пот с ресниц и, не оборачиваясь, протянул руку.
— Спасибо. Ты — второй номер, — сухо, жестко и без малейших сомнений отчеканил капитан.
Я мрачно усмехнулся про себя. Лейтенант Красной Армии работает вторым номером у пулеметчика-капитана. Диски подает. Что ж, на передовой погоны не стреляют.
— Понял. Принимай первый! — я с силой хлопнул тяжелым диском по ладони комбата. Пулемет ДП-27 снова был готов сеять смерть.
Гомельский район. Деревня Покалюбичи.
18 августа 1941 года.
Я выхватил из брезентовой сумки первый тяжелый диск, с лязгом установил его на пулемет, чуть сдвинул горячий ствол и, поправив сошки на изрытой воронками земле, принялся стрелять короткими. Оказалось, что быть исключительно вторым номером сейчас не имело никакого тактического смысла — плотность вражеского огня нарастала с каждой секундой. Поэтому я перехватил свой автомат и тоже открыл огонь, выплевывая во врага свою порцию свинцовых гостинцев по уже отчетливо заметным в пыли фигурам наступающих германцев.
Где-то за спиной гулко ухнула мина, прилетевшая с наших позиций. Затем откуда-то издали с тяжелым воем прилетел артиллерийский «чемодан», ударив по немцам и подняв столб черной земли почти вплотную к их передовым цепям. Немецкая атака дрогнула и захлебнулась.
— Отходим к основным позициям! С горем пополам отбились, — хрипло скомандовал капитан Уткин.
«Главное, что ты выжил,» — подумал я.
Федор Ефимович точно не будет лишним в партизанском отряде. И обязательно увеличит счет и лично убитых врагов. Так что была некоторая радость на душе.
Короткими, рваными перебежками, вжимаясь в пыль и чуть было не словив шальную пулю от немецкого карабина, мы вскоре рухнули за спасительные завалы битого кирпича.
— Товарищ капитан, разрешите сказать, — тяжело дыша и практически распластавшись на сухой августовской земле от дикой усталости, выдавил я. Стоять по стойке «смирно» не было ни сил, ни малейшей возможности.
Да, он был капитаном, но не носил знаков отличий, к нему обращались некоторые по званию. И командовал Уткин целым полком, пусть и Народного ополчения, людьми, которых бросили на прикрытие отхода основных сил 21-й армии.
— Так же воевать нельзя… это же не линия, а решето, — сказал я, как словно окунулся в омут с головой.
— Давай, лейтенант, руби правду-матку, критикуй! — нервно огрызнулся Уткин, вытирая закопченным рукавом потное лицо. — Или ты думаешь, я сам не понимаю нашей участи? Мы здесь второй день. Воронки от взрывов под щели оборудуем, немцы не давали даже пригнать людей на работы, постоянно мины кидают. И при наступлении, и так, по две-три в пять минут.