— Кого прячешь в ботве? — тихо спросил я хозяйку, не сводя глаз с собаки.
Я был практически уверен, что там, трясясь от страха, прячется ее муж-кормилец. Если так, то это не мужик, а мокрая сопля. Женину честь дезертиры топтали, а он в картошке отсиживался.
— Старший… сынок мой там, — неохотно, пряча глаза, призналась женщина. — Неча выходить. Ну нашто оно вам?
А в голосе была такая тревога, почти истерика. Кого там хозяйка прячет?
Гомельский район.
17 августа 1941 года.
— Выходи! Не бойся, зла никому мы не сделаем, — громко, чтобы было слышно в огороде, скомандовал я.
Я ждал, что из зарослей кустов за плетнем выйдет парень. Подумал, что мать прятала своего сына призывного возраста, чтобы его не забрали на войну. Вполне же логично, хотя и неприятно осознавать, что такие сюжеты были в этом, однозначно героическом времени.
Моему удивлению не было предела, когда картофельная ботва зашуршала, куст сирени зашуршал, и из зелени, боязливо озираясь, показалась девичья макушка. Затем из зарослей осторожно вышла молодая, по-настоящему красивая девушка. Она была как две капли воды похожа на хозяйку дома, которую я только что допрашивал, только намного тоньше и моложе. И с такими яркими, проникновенными голубыми глазами… Бедные красноармейцы. На хозяйку слюни пускали, а тут такая девичья красота пожаловала.
Все встало на свои места. Мать специально назвала ее «сыном старшим». Защищала. Спасала девку от пьяной мародерской мрази, понимая, что с ней сделают эти негодяи в форме, найди они ее в огороде.
Наверное, мой взгляд, взгляд человека из другого времени, был сильно замылен привычными стандартами. Мне казалось, что хозяйка двора совсем молодая. А теперь, присмотревшись к глубоким морщинкам у ее глаз и натруженным, огрубевшим рукам, я понял: ей крепко за тридцать и жизнь нелегкая побила. А вышедшей из ботвы девчонке — лет шестнадцать. Куда только смотрела ранняя советская власть, что хозяйка же явно родила несовершеннолетней? Впрочем, в деревнях после Гражданской часто отдавали замуж и рожали в пятнадцать. Да и в моем покинутом будущем хватало всякого, не мне судить.
Тем временем старшина Юзефович с парой бойцов пинками гнали белеющих голыми задами дезертиров к лесополосе. Я принял именно такое решение, и оно до сих пор не вызывало во мне ни капли отторжения. Пусть бегут. На дорожку я их еще и грамотно настращал: сказал, что немцы уже заняли все крупные деревни в округе и теперь без разговоров вешают каждого, кто выходит из леса. Пускай теперь скитаются по буреломам в таком виде.