Без сапог, без одежды и, главное, без оружия эти чудаки на букву «М» не представляли абсолютно никакой угрозы даже для хромого деревенского деда, который выйдет на них с вилами или топором. Во-первых, такие «воины» по натуре своей трусоваты. Во-вторых, чем им угрожать крестьянам? Разве что своими болтающимися причиндалами.

— Надо было их расстрелять… По законам военного времени, — вдруг раздался сзади хриплый голос.

Я обернулся. Младший лейтенант Серёгин стоял, сжимая ремень винтовки так, что костяшки побелели. Видимо, он долго набирался духу, чтобы возразить, и теперь выдал это на одном дыхании, скороговоркой, словно зачитывал передовицу из «Правды»:

— В то время, когда наше социалистическое общество рабочих и крестьян истекает кровью в борьбе с врагом, эти элементы…

— Младлей, — жестко, не повышая голоса, перебил его я. — Поздравляю. Назначаю тебя политруком отряда. Будешь на привалах рассказывать бойцам про общество рабочих и крестьян. Но не забудь еще и настраивать правильно на борьбу. За семьи они свои борются, за саму жизнь и право советским людям не быть убитыми и рабами.

Серёгин осекся, густо покраснев.

— А если серьезно, лейтенант, слушай сюда, — я шагнул к нему вплотную. — Может, по уставу я и не прав. Но вины я за собой не чувствую. Я готов голыми руками, зубами грызть фашистскую нечисть. Каждого немца, пришедшего на нашу землю, положу в нее без сожаления. А эти трусы… может, побродят по болотам, одумаются, прибьются к партизанам и смоют позор кровью. Или сдохнут от голода — туда им и дорога. Будь здесь сейчас кадровый особист из госбезопасности или батальонный комиссар, как там их называли, я бы сдал эту падаль им. Пусть бы трибунал судил и ставил к стенке. Это их работа. А мы здесь одни. Скажи мне, лейтенант, глядя в глаза: ты сам был готов пойти и резать глотки ножом тем, кто говорит с тобой на одном языке? Как свиньям в хлеву? Ибо боеприпасы беречь нужно, да и шуметь нельзя.

Младший лейтенант сглотнул, отвел взгляд и промолчал.

Я тяжело поднялся с грубо сколоченной лавки. Раскрыл трофейную сухарную сумку, ссыпал туда с десяток крупных нечищеных, мытых, варенных картофелин. Отрезал от шматка сала тонкий ломоть на перекус, а большую, самую увесистую часть молча придвинул по столу хозяйке. Взамен выставил две ребристые банки немецкой консервированной колбасы.

— А может, ты и прав, младший лейтенант. История рассудит, — не оборачиваясь, бросил я Серёгину, обрывая наш недавний спор. — Ладно, проехали. Давай собирать отряд, у нас нет времени рассиживаться.