Умирать второй раз подряд в мои планы совершенно не входило. Я только набрал в грудь воздуха, чтобы жестко добавить к своим словам смыслов, как дверь с треском распахнулась.
— Товарищ лейтенант госбезопасности! — в избу буквально ворвался сержант. — Готовы приступить к погрузке архива! Машины поданы!
Лейтенант медленно моргнул, словно выныривая из глубокого омута. Лицо его окончательно окаменело, превратившись в посмертную маску.
— Приступайте, — бросил он усталым, мертвым тоном. — И подготовьте во дворе расстрельную команду.
Вот так просто. Одной короткой фразой, между сборами бумажек, решались человеческие судьбы. Моя судьба.
Внутренности стянуло в тугой, пульсирующий ком. Умирать, да еще вот так, бессмысленно, у бревенчатой стенки от рук своих же, совершенно не хотелось. Первая инстинктивная мысль была — рвануть в окно, вырубить конвоира, бежать, раствориться в наступающем хаосе.
Но я тут же задавил этот порыв. Чем я тогда буду отличаться от тех крыс, что трясутся сейчас в соседней комнате? К тому же, я был уверен, что смогу принести колоссальную пользу своей… новой Родине. Хотя Родина у меня всегда была одна. Это просто прошлое Родины, за которую я уже однажды отдал жизнь.
— Есть еще что сказать перед тем как…? — лейтенант посмотрел на меня пустыми глазами, явно желая поскорее закончить с этой формальностью.
Сказать особисты было что. Я мог бы вывалить на него тонны информации. Но выглядеть сумасшедшим провидцем, бредящим про котлы и катастрофы, слова которого в этой суматохе никто не воспримет всерьез?
Глупо. Лихорадочно чертить на обрывке бумаги схему узлов автомата Калашникова? Идиотизм. Немцы уже почти здесь. С вероятностью в девяносто процентов эти бумажки попадут в руки абвера быстрее, чем доедут до Москвы. И тогда к сорок третьему году мы получим вермахт, вооруженный лучшими в мире автоматами. Нет, так рисковать было нельзя.
Я промолчал.
— Уведите, — выдохнул он.
Меня повели обратно. Дверь в нашу импровизированную камеру была распахнута настежь. Внутри, хмуро наставив мосинские винтовки на двух предателей, стояли двое бойцов. Видимо, как только я вышел, эти упыри попытались взять реванш на избитом пацане, но тут уж конвой вмешался, прекратив произвол.
Я только перешагнул порог, как с улицы донесся истошный, срывающийся крик:
— Воздух!!!
И почти сразу же с неба обрушился тяжелый, давящий на барабанные перепонки гул моторов, мгновенно перешедший в пронзительный, леденящий душу вой падающих бомб.
Жлобинский район. Деревня Хальч.
17 августа 1941 года
Вой сирены, или что это было такое, больно резанул по ушам. Как там у фашистов эти пикировщики назывались? Юнкерсы? «Лаптёжники»?