— Рассказывай, как здесь оказались и почему по дворам шарите.

На самом деле, я не сомневался в своих выводах еще до того, как стал расспрашивать. Или, точнее сказать, допрашивать.

— Немцы навалились… танки пошли. Ну, все побежали, и мы побежали, — глаза мародера бегали, упорно избегая моего взгляда. — Были в одном взводе. Взводный приказал отходить с боем. Мы стреляли, отступали… Делали все, как приказано.

— Где это происходило?

— У Старой Рудни.

— Врешь ты мне, гнида, — спокойно констатировал я. — Можно прямо сейчас вытряхнуть ваши подсумки, и что-то мне подсказывает — патроны там нетронутые, а винтовки нечищеные. Так что взводный ваш со взводом остался позиции прикрывать, а вы, крысы, в тыл дриснули. Ваши товарищи там полегли в землю, а вы тут бабам подолы рвете.

Здоровяк еще какое-то время отпирался, пытался блеять про контузии и окружение, но общая картина была кристально ясна.

Расстрелять? По законам военного времени это напрашивалось само собой, без суда и следствия. Оставлять их в живых нельзя — сдадут нас немцам или первой же банде полицаев. Но стрелять сейчас было никак нельзя. И патроны жалко тратить на эту падаль, хотя на данный момент боезапас у нас вполне приличный и на хороший бой хватит, да и стволов в избытке. Главное — шум. Даже истошный предсмертный крик не разносится в сухом лесном воздухе так далеко и отчетливо, как хлопок винтовочного выстрела. Придется работать тихо.

Тогда что получается? Резать им глотки, как баранам на бойне?

А вот к этому я оказался не готов. Может, это и было обыкновенное малодушие в условиях военного времени, но передо мной все же были люди. Русские мужики. Трусы, конечно, паникеры, которым политруки в свое время недостаточно промыли мозги. Трусы, чей командир оказался слаб — допустил в подразделении подобное разложение, пусть даже сам потом героически лег у пулемета, прикрывая отход. Но одно дело — всадить пулю в бою, и совсем другое — хладнокровно, методично перерезать безоружным глотки ножом.

— Раздевайтесь! — резко бросил я.

Лежащие на земле дезертиры замерли. Они пугливо, исподлобья переглядывались, явно не понимая, чего от них требуют.

— Вы сейчас ровно в одной минуте от того, чтобы я начал вас резать, — произнес я.

Оказалось, что сказал я это на удивление спокойным, тихим голосом. Но прозвучало так, будто я их искренне умолял выждать именно эту минуту, дать мне окончательный повод задушить в себе остатки совести и моральных принципов — и перебить их всех максимально жестоко, как взбесившихся животных.

Сработало мгновенно. Скинув с себя оцепенение, они торопливо, путаясь в рукавах и ремнях, начали стягивать гимнастерки и галифе. Вскоре вся компания осталась в одних нательных портках.