Женщина стояла и с вытаращенными голубыми глазищами, с растрепанными пышными русыми волосами, смотрела на происходящее. Боялась, не понимала, чего ждать. И было несколько обидно, что скорее ожидала плохого, чем радовалась приходу людей в форме Красной Армии. Все из-за этих подонков, что лежат сейчас и дышат в землю.

— Прикройтесь, хозяйка, — хрипловато произнес я, одергивая себя. До этого я смотрел на нее так же беззастенчиво и жадно, как и все остальные. — Теперь вас никто не тронет.

Женщина наконец спохватилась. Судорожно всхлипнув, она попыталась стянуть края порванной в клочья ситцевой рубахи на груди, но ткань расползлась, и скрыть тяжелую белую грудь почти не удалось. Густо покраснев, она отвернулась к бревенчатой стене дома.

Наваждение спало. В глазах бойцов тут же снова появилось угрюмое служебное рвение. Или даже обида, что «не видно». Мальчишки пубертатного периода, половина моего отряда были пацаны. Может, скорее всего, им и по восемнадцать лет. Но я считал, что раньше двадцати редко встречаются мужчины, младше — мальчишки.

— Младший лейтенант Серёгин, — я перевел взгляд на командира. — Двоих с собой — и бегом проверить дом. Чердак, подпол — смотреть в оба! Сержант, — я кивнул следующему, — берешь пятерых, разбиваетесь на пары и тихо шерстите ближайшие дворы. Делать все быстро, мы здесь надолго не задержимся.

Я и двое оставшихся красноармейцев взяли на прицел лежащих дезертиров. Один из мародеров нервно дернул плечом, пытаясь приподнять голову от земли.

— Лежать, сука, или сейчас штык в спину получишь, — процедил я так, чтобы он не сомневался — ударю.

— Товарищ командир… так один черт расстреляете, — пробурчал другой, который даже не шевелился. Голос его звучал глухо, говорил он прямо в землю, наверняка наглотавшись вытоптанного песка.

Уже через пару минут из-за угла сарая тяжело вывалился старшина Юсуфович. Одной рукой он намертво заломил за спину руку беглеца, второй держал его за ворот, толкая перед собой.

— Прыткий, зараза, оказался… — мучаясь одышкой, доложил пограничник и швырнул пойманного в общую кучу.

— Встать, — приказал я одному из лежащих с краю дезертиров, чувствительно пнув его кованым сапогом по ребрам.

Из всей этой мрази он выглядел самым здоровым, мордатым. Если он не был конченым трусом, то наверняка имел в этой банде какой-никакой вес. С ним я и хотел поговорить. Пленник, кряхтя, поднялся на колени.

— Из шестьдесят третьего стрелкового корпуса? — спросил я, разглядывая остатки формы.

— Так точно… — буркнул дезертир, сплевывая на траву густую кровавую слюну — ребята приложили его прикладами на совесть.