— Суки… — одними губами прошептал Серегин, и я увидел, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих ложу винтовки. — Позорят форму, армию, партию…

Кровь бросилась и мне в голову. Усталость как рукой сняло. Я перекинул ремень автомата через шею, достал из кобуры ТТ, с щелчком дослал патрон в патронник и с ноги вышиб хлипкую калитку, шагнув во двор.

Что именно делать, было предельно ясно. Можно, конечно, пройти мимо, раствориться в лесу, не ввязываясь в чужую беду. Но нам позарез нужно было пристроить раненых, и этот затерянный в чащобе хутор подходил идеально. Немцы рвутся на восток, им не до прочесывания каждого медвежьего угла — для этого у них пока нет ни времени, ни людей. Это уже потом, когда оккупанты обоснуются и начнут сколачивать из местной мрази вспомогательную полицию, доберутся и сюда.

А пока здесь относительно безопасно. В лесные хутора немчура не сунется. И можно оставить на излечении тех раненых, которые явно не смогут выдержать жестокий быстрый переход на грани человеческих возможностей. Рассчитывать приходилось на простое: либо выживут наши раненные на крестьянских харчах, либо… на то воля Господа.

И я знал, что много, даже очень много, в белорусских деревнях оставляли таких раненых. Иные окруженцы тоже обосновывались в деревнях, прячась от полицаев и немецких тыловых солдат.

— Младший лейтенант, возвращайтесь к опушке. Берите весь здоровый личный состав и тихо, по высокой траве, выдвигайтесь сюда, к околице, — вполголоса отдал я приказ.

Проблему во дворе можно было решить играючи — парой метких выстрелов или одной короткой автоматной очередью. Передо мной находились уже не красноармейцы, а мародеры, вооруженная шваль, которая от предателей-полицаев отличалась лишь цветом формы. Но даже на эту мразь тратить патроны и тишину я не собирался. Звук в сухом августовском воздухе разлетается далеко. В полукилометре от этого оазиса вполне мог двигаться немецкий дозор, увязавшийся за нами, или еще за кем, и лишний шум стал бы для нас приговором.

Вскоре бойцы тенями подошли к забору. Раненых временно оставили лежать на опушке. Теперь нас было тринадцать человек. Чёртова дюжина. Для прорыва с серьезным боем — ничтожно мало, даже несмотря на то, что брошенного и собранного по пути оружия у нас с избытком хватило бы на полроты.

— Старшина, — я тронул за плечо пограничника Юзефовича, — ты идешь прямо за мной. Разминай кулаки. Остальные — следом. Друг другу не мешать, бить наверняка. Всех уложить мордами в землю.

Не теряя ни секунды, я рывком высадил хлипкую секцию старого плетня, который, казалось, даже слепого волка не удержит, и шагнул во двор. Там, беспечно бросив винтовки у колодца, ублюдки в гимнастерках весело гоготали, похабно зажимая и растягивая в стороны отбивающуюся хозяйку.