Мы шли, шатаясь от нечеловеческой усталости, ослепнув от соленого пота. Лямки вещмешков и узлов из немецких кителей, наполненных всякими трофеями, вгрызались в ключицы. Эта же ноша из оружейного железа болезненно била по ребрам, а приклады длинных мосинок казались отлитыми из чугуна. Каждый шаг давался с боем, и мы были готовы в любой момент рухнуть в эту сырую, пахнущую грибницей и гнилью землю, чтобы уже никогда с нее не встать.

Солнце уже начало клониться к закату, окрашивая верхушки сосен в багровый цвет, когда потянуло дымком. Впереди сквозь деревья показались соломенные крыши крайних изб Радеево.

Я поднял руку — стоп.

— Серегин, со мной. Остальным — круговая оборона, глаз не спускать. Старшина Юзефович за командира.

Мы с сержантом, чьего имени я даже пока и не удосужился узнать, пригнувшись, бесшумными тенями скользнули к крайнему двору, заросшему высокой крапивой.

Вокруг стояла странная, нездоровая тишина. Казалось, что везде, где есть дома сейчас должно полыхать. Но тут, словно бы иная реальность. Войны не было. Ни лая собак, ни мычания коров. Но зато отчетливо пахло… жареным мясом. Свежей свининой.

Мы подобрались к покосившемуся плетню и осторожно заглянули во двор большого, зажиточного дома. То, что я там увидел, заставило меня оцепенеть. Мой палец, лежащий на спусковом крючке, нервно дернулся.

Посреди двора, под раскидистой яблоней, стоял длинный сколоченный стол. А за ним гуляла компания здоровых, веселых и жизнерадостных мужиков. Человек восемь. И все бы ничего. Может они не знали о прорыве обороны, напротив, пили за то, что немцев уже погнала ссаными тряпками Красная Армия.

Но был нюанс… На них одеты элементы красноармейской формы: галифе, сапоги, на ком-то расстегнутые гимнастерки без петлиц. В углу двора, небрежно сваленные в кучу, валялись винтовки СВТ, один ППД и даже ручной пулемет Дегтярова.

На столе дымился огромный чугун с вареной картошкой, лежали нарезанные ломти жирного сала и огромный кусок запеченного поросенка. По рукам гуляла мутная бутыль-четверть явно же с ядреным деревенским самогоном. Один из бойцов, раскрасневшийся здоровяк, со смехом обнимал за талию испуганную молодую бабу в ситцевом платке, силой вливая ей в рот первач.

Как не хотелось признавать, но это были наши. Такие себе… уроды, которых хватает в каждой семье. А может и дизертиры. Хотя я даже не исключаю и диверсантов немецких. Хотя… те вряд ли бы на задании так самогон за воротник заливали.

Наши это. Из тех, кто посчитал, что советская власть рухнула, потому можно мстить всем и вести себя, как скотина. Мол, за принижения, за атмосферу недоверия и жесткую правоохранительную систему в стране, теперь брать свое от жизни. Жаль, но такие были и в эту войну, и в будущем их хватало. Не так много, чтобы говорить о повальной тенденции, но, к сожалению, и не мало. Сотни тысяч взятых в плен бойцов Красной Армии говорили, что в первые месяцы войны люди растерялись от поражений.