— Пора! Уходим! — строго бросил я.

Со стороны соседних немецких позиций уже бежали солдаты, привлеченные взрывами. Грузовик диверсантов, оставляя за собой шлейф дыма, к этому времени уже с разгону влетел за баррикады гомельского ополчения. В нашу сторону начали поворачиваться пулеметы.

И тут старшина Юзефович сделал то, что всех нас заставило забыть о страхе.

Он расстегнул гимнастерку, из-за пазухи выхватил кусок красного полотнища. Это был спасенное им полковое знамя, который он нес через все окружение. Быстро намотав край на ствол своей винтовки с примкнутым штыком, старшина взлетел на бруствер траншеи.

Красный шелк с золотой звездой, с надписями, полковое знамя, которое не могут не узнать свои, те, кто сейчас взирал на все происходящее и не знал, что делать. Это священное полотнище начало развиваться на ветру сквозь пороховой дым и пыль бойни.

— За мной, славяне! К своим! — закричал я голосом, перекрывающим грохот боя, и поднял флаг высоко над головой.

— Ура-а-а-а! — этот крик сам собой вырвался из наших пересохших глоток.

Мы выскочили из немецкой траншеи и рванули вперед, по выжженному полю, навстречу своим. С гомельских позиций нас увидели. И по всей видимости, правильно расценили обстановку. Красный флаг в затянутом дымом полумраке стал своего рода маяком. Ополченцы ударили из всех стволов в стороны от нас, прижимая немцев к земле, не позволяя им вести прицельный огонь.

Свистели пули, вздымались фонтанчики земли, но мы бежали, задыхаясь, спотыкаясь, глядя только на этот алый кусок ткани, который нес впереди немолодой, седой старшина. До своих оставались считанные метры.

— Сюда заходи! — надрывно, до хрипоты срывая голос, орал кто-то из-за укрытия. — В стороны! Мешаете стрелять!

— Пошли в стороны! За бревна! — заорал я, дублируя приказ и махая рукой, заставляя бойцов рассыпаться веером.

Один боец замялся, стал метаться: не получалось у него выбрать, в какую именно сторону бежать. Я взял его, как нашкодившего котенка и силой пихнул.

— Твою мать! За завалы всем!

Прямо по курсу нашего бега, за мешками с песком, тускло блестел ребристый кожух станкового «Максима». Мы, сами того не желая, перекрыли пулеметчикам сектор обстрела, закрыв спинами прущих следом немцев.

Пули с омерзительным сухим щелканьем рвали воздух над головами. Краем глаза я уловил резкое, неестественное движение: бегущий слева младший лейтенант вдруг споткнулся, словно налетел грудью на невидимую стену. Пуля, а может, шальной осколок, с хрустом ударила ему в плечо. Парня крутнуло вокруг своей оси, швырнуло на вытоптанную траву. Он покатился по инерции и замер у самого бруствера. Нет, не нормального окопа, а проклятой индивидуальной ячейки.