А сейчас, в августе сорок первого, вокруг творился сюрреалистичный, кровавый хаос. Самым страшным в этом хаосе был слом веры. У народа буквально выбили из-под ног фундамент, отобрав веру в непогрешимость решений командования и Партии.

Довоенные бодрые марши о войне на чужой территории малой кровью обернулись катастрофой и сотнями тысяч пленных советских солдат. Для советского человека осознать эту катастрофу было равносильно тому, как если бы ортодоксальному верующему вдруг математически доказали, что Бога нет. Пустота. И эту пустоту каждый сейчас заполнял как мог: кто-то паникой, а кто-то — глухой, животной яростью к врагу.

— Мы сейчас примерно в двадцати трех — двадцати четырех километрах от деревни Хальч, — тихо доложил Лашкевич, когда на рассвете, с серыми, невыспавшимися лицами, но полные мрачной решимости продолжать прорыв, мы — командирская тройка и сержант — собрались на короткое совещание.

— Погоди. Так мы же от Хальча должны были уйти уже очень далеко, — не понял я, нахмурившись.

Перед глазами тут же вспыхнули страшные картины. Хальч — это ведь та самая деревня, в которой нашу колонну настигла немецкая авиация. Та, куда следом зашли немцы и устроили кровавое побоище, откуда мы чудом вырвались с боем.

Но только я спросил, как «память» пришла. Откликнулся тот, чье тело я занял. Понял, что за «Хальчи» такие. Понял и другое, своя деревня вдруг всплыла в образах. Сож недалеко от дома, поле, леса, постоянные стычки «за территорию и девок» с хлопцами из соседней деревне, из Жеробного. Хотя из будущего я знал, что она называлась Чкалово.

— Командир, это другой Хальч. Ветковский, — терпеливо пояснил мне местный сержант, водя грязным ногтем по бумаге. — А вот здесь, чуть в стороне — деревня Старое Село. А дальше за ней пойдет деревня Калинино.

— Знаю, — прервал я урок географии. — Сам же отсюда.

Но полной уверенности не было. Знания «прошлого» всплывали обрывками. Я вплотную прильнул к развернутой на траве карте и лично убедился в его правоте. То ли у людей в этих краях с фантазией было не всё ладно, раз они называли деревни абсолютно одинаковыми именами буквально в шестидесяти километрах друг от друга, то ли это была какая-то местная тенденция и слово это что-то важное значило.

Но сейчас на войне было явно не время для филологии и углубленного изучения белорусской топонимики.

Я еще раз внимательно посмотрел на изгибы линий на карте.

Вынырнул на военный совет и летчик. Он, когда уже изрядно устал, растерял свой юмор, вполне резонно. Говорить в дороге было не только нельзя по причинам безопасности, но если это делать, сбивалось дыхание, а никто не мог отставать, ставя под сомнение сам вопрос выживаемости отряда.