Я тоже встал. Медленно, двумя руками взял Плод со стола, привязал обратно к поясу и только потом посмотрел на него.
— Ты не мой отец, — сказал в ответ. — И не мой глава. Ты человек, хранивший чужую вещь, и сегодня впервые проговорился зачем. Приказывать мне ты не будешь.
Шкатулку на столе я оставил. Не потому, что она была мне не нужна. Просто не хотел выдавать своих намерений насчет нее.
Он смотрел на меня еще секунду, и за эту секунду с него слезло все, что мне пытались показать: и статус главы рода, и то, что он друг моих родителей, и терпение, с каким сносил мою недоверчивость. Осталось сухое и очень злое лицо.
А потом его просто не стало в комнате. Дверь ударила о стену и осталась открытой, и в проеме виднелись только двор, выпас и небо над ними.
Я выскочил на крыльцо следом. Над выпасом, уже высоко, уходила на запад точка, направляясь не к реке и не к лесу, а туда, где лежал Мильск. И двигалась она куда быстрее, чем возможно для Сферы семи Кругов.
Поднявшись с крыльца сразу на ступень, я пошел за ним на полной скорости, какую мог выдать. Он летел быстро. Расстояние между нами хоть и сокращалось, но медленно: разница в скорости у нас оказалась небольшой, а у него была фора. Над лесом я сократил отставание вдвое, но догнать его до Мильска не успел.
Связь с Вирром я открыл еще над выпасом, и она ударила в меня так, будто он с самого утра стоял под дверью. Он рвался ко мне, уже стоя на ногах, — я чувствовал это по тому, как связь дрогнула. Агата с Теей были при нем. Я держал по связи одно: нет. Ждать у транспорта.
Он не хотел слушать, и мне пришлось вложить в связь то, что я думал на самом деле: летящий передо мной Маг положит его одним ударом, а потом доберется до Агаты и Теи. Дальше мне лететь будет не с кем.
Это он понял. Связь осталась открытой, тяжелой и злой, но Вирр остался на месте.
Мильск вырос впереди крышами, и я увидел лавку раньше, чем долетел: над ней, над самым коньком висел Николай, а вокруг дома на уровне окон горело золотое пламя.
Дом он не поджег. Пламя он поставил оградой, в ладонь от стен, и оно двигалось по кругу, ничего не трогая. Только дранка на краю крыши, ближняя к нему, уже дымила.
Улица стремительно пустела. Люди бежали от лавки в обе стороны — кто с криком, кто молча.
Восприятием я прошел сквозь стены. Внутри были трое. Федя у задней двери, на своих Венах, и тетя Катя с дядей Севой у окна в лавке, прижавшись друг к другу. Живые, все трое. Пока что.
— Я ждал тридцать лет, — сказал Николай, глядя на меня.
Он говорил негромко, но слышно было всей улице, и в домах напротив, думаю, разобрали каждое слово.