Николаевская за эти годы отстроила новый ярус. Я взял место на самом верху, у выхода. В чаше зажигали огни под куполом. Несколько боев были проходными, но потом глашатай начал объявлять очередного бойца, и я не удержался от усмешки.
— … тот, кто носит маску Пламенева!
Зал откликнулся так, будто ждал. Я сел прямее.
Он вышел из-под трибун в черном, с алой полосой по рукаву и с тяжелым мечом — таким же, с каким выходил когда-то я. После того как я стал известен и основал клан под этой фамилией, журналисты Вязьмы быстро обо всем догадались. И сейчас, похоже, мой образ уже стал в каком-то смысле культовым.
Двигался он правильно. Я смотрел на него сверху и ловил себя на том, что говорю ему про себя, куда ставить ногу и когда не бить. Он дрался так, как я дрался тогда: всем весом и зря тратя силы, но зал его, кажется, за это и любил.
Будь мои родители здесь, они болели бы за него?
Он пропустил удар в плечо. Трибуна охнула, и зал заревел, подгоняя. Я встал раньше, чем он поднялся, и вышел в проход, не дожидаясь конца.
Рятку прошел поверху в сумерках, не садясь. Дом на краю деревни, тот, что я когда-то купил для Симонова через чужое имя, стоял с заколоченными крест-накрест окнами, огород под ним зарос по пояс, и дверь была без запора. Он ушел в леса, как и обещал. Куда, он мне тогда не сказал, да я и не спрашивал.
Леса вокруг Рятки тянулись по горам на сотни километров, и искать в них одного человека было, все равно что искать монету в реке на ощупь. Но у меня были глаза и время, чтобы искать.
Сруб стоял над ручьем: в три окна, с крыльцом и огородом, огороженным от зверья жердями. Я сел на тропе за огородом, чтобы он увидел меня с крыльца, а не над крышей.
Дверь открылась не сразу. Он вышел, увидел меня через огород и остановился.
Симонов постарел еще, хотя после того, как он отдал мне часть своего Духа, я думал, что дальше стареть некуда. Он сгорбился, но остался очень высоким, хотя нынешнему мне уже не пришлось бы поднимать голову, чтобы разговаривать с ним.
— Давно не виделись, — улыбнулся он, махнув мне рукой. — Как твои дела, Саша?
— Непростые, Петр Иванович.
Он снова посмотрел на меня.
— Невероятная сила. Невозможная. Ты уже на Зерне?
— Нет еще.
— Ты куда сильнее моего учителя, — погрозил он мне пальцем. — И не на Зерне?
— Много чего произошло, — вздохнул я.
— Расскажешь? — Он сел на верхнюю ступень и подвинулся, освобождая место.
— Конечно.
Я сел на нижнюю ступень, потому что на верхнюю уже не помещался.
— А вы как здесь?
— Как видишь. — Он повел рукой на огород, на ручей. — Картошка. Книги. Охочусь на дичь — мой Дар с этим отлично помогает. Соль привожу из Рятки раз в полгода. Печь топлю, когда темно, чтобы дым не видели. Можно сказать, что я нашел свой покой.