Он похудел, под глазами лежали тени, и мундир на нем сидел так, будто его надевали не глядя. Он смотрел на меня через прутья, и по его лицу было видно без всякого восприятия, что хотел бы видеть меня мертвым.
— Род под следствием. — Он сказал это сразу, без долгих подводов. — Коллегия держит нас всерьез. Старейшин допрашивают. Бумаги за семь лет вывезли из поместья возами. Отца вызвали в столицу, и он поехал, без руки. Потому что не поехать нельзя. — Он наклонился к прутьям. — Это ты им рассказал? Про нее. Что она такое.
— Что рассказал?
— Не делай вид, что не понимаешь! — рявкнул он. — Сидишь тут и ждешь казни, и тебе терять нечего, так почему бы не утянуть за собой род!
Возможно, мне было бы его даже жаль, не будь между нами Фаи.
— И чего род от меня хочет?
— Молчать на слушании у советника. Ни слова о побоях и ни слова о том, как род ее скрывал.
— Что мне за это?
— Старейшины покажут, что ты защищался. Насколько я понимаю, другие обвинения против тебя можно оспорить и они довольно зыбки, а глава Засекиных неожиданно не горит желанием мстить за брата. Так что тебя будет ждать рудник вместо казни. — Он выпрямился. — Это больше, чем ты заслужил.
Ни про тело Фаи, ни про то, как ее скрывали от Империи, я Коллегии не сказал ни слова. Ни надзирателю, ни следователю — никому. Значит, сказал кто-то другой. Василий этого не знал и пришел торговаться впустую.
Я мог бы сказать ему это сейчас. Но прежде чем успел, во мне поднялось другое: неделя. Она обещала ждать неделю, а шла вторая. Кто еще мог рассказать Коллегии, если не она? Однако я прогнал догадку, потому что пока не до этогов этой комнате она была мне ни к чему.
— Нет. На слушании я скажу все.
— Ты не подумал.
— Подумал. — Я подался к решетке, и он не отодвинулся. — Вы попытались убить меня, а когда не получилось, просто превратили ее в удобную для себя вещь, а потом, угрожая моей смертью, выдали за того, кто избил ее за отказ с собой спать. Если бы вы поступили по совести, сейчас, вполне возможно, мы были бы заодно. Но теперь я все это скажу. А отцу передай: за удар по моим близким ему еще повезло отделаться только потерянной рукой.
Василий встал. Эфир он собрал разом, но надзиратель у двери с его стороны сделал шаг вперед, и этого хватило. За драку на свидании никакие деньги не спасли бы, и Василий это знал лучше меня.
— Тогда старейшины покажут другое, — сказал он тихо. — Что ты пришел в поместье убивать. Что ты искал его и нашел. Тебя казнят, Александр, и я приду посмотреть.
— Приходи.
Он ушел, не оглянувшись.
Вечером, когда в окошке под потолком погас свет и в камеру принесли миски, Тарас заговорил. До сих пор я слышал от него десяток слов, и все они были по делу: подвинься, твоя миска, не сопи.