Но уже поворачивал РПК на пехоту. В этот раз я стрелял по вспышкам, и их было много, но они, словно звёзды, гасли после моих очередей. Вопли не прекращались, и я уже видел, как пехота противника бежит, и, расстреляв третий магазин по ним, убрал его в подсумок, заменяя на свежий.

«Ещё этот остался и второй, — по привычке считал я. — Да и в первом там ещё немного есть. Можно, конечно, снаряжать последние патроны трассерами, но тогда все узнают, что у тебя смена магазина».

И, заметив, что по мне больше никто не стреляет из зелёнки, я короткими перебежками побежал, углубляясь в лес, немного закручивая так, чтобы зайти противнику с фланга. Их было не больше взвода, и половина была уже трёхсотыми или двухсотыми. Их отлично демаскировали крики и стоны, они переговаривались друг с другом, бросая такие знакомые мне из прошлого фразы:

— Братух, меня чё-то зацепило!

— Ты видишь, где он?

— Пацаны, я что-то ничего не вижу!

«Это вам не рынки крышевать! — подумалось мне. — Не знаю, крышуют ли сейчас ещё рынки, стригут ли коммерсов. То, что на стрелки ещё ездят некоторые, это я понял».

Но, судя по тому, как воюет братва, они очень и очень давно не стреляли друг по другу. Словно послушали и прониклись старой песней:

Братва, не стреляйте друг друга,

Вам нечего в жизни делить.

За круглым столом позабудьте обиды,

Ведь всем тяжело друзей хоронить.

А была ещё такая, вспомнилось мне, пока я бежал под аккомпанемент свинцовых очередей, иногда замирая за деревьями:

Что ты лаешь, масть,

Что мне рвёшь портки,

Что ты слюни льёшь на песок.

У меня есть мать,

У тебя щенки,

Так уйми же свой голосок.

И откуда злость

На тюремный мир,

Что ты шею рвёшь до крови.

У тебя есть кость,

У меня чифир,

Что же нам делить, ты пойми.

И сейчас этот пёс системы в моём лице заходил бандитам во фланг, мурлыча: «Ведь у меня есть кот, и я вернусь домой, а тебя, бандит, ждёт судьба с косой».

Но вот их фронт вытянулся в линию относительно меня, и я, глубоко дыша, встал за очередным деревом. Мою планируемую атаку сдерживало очень уж близкое жужжание дрона, и я снова поменял оружие на «Сайгу», сменив магазин и у неё.

Под бронёй всё горело, я был мокрый, а куллеры в маске не справлялись, и глазницы начали запотевать. «Вот оно и японское качество». Делать было нечего, не вслепую же работать. Я, присев в траву, снял шлем и протёр глазницы пальцем, смотря вдаль, откуда доносились голоса.

— Он куда-то налево сбежал!

— Смотри, дрон!

— Смотрю… — прошептал я, надевая шлем, но пока не видел ничего.

И вдруг рядом со мной что-то бухнуло, в голове зазвенело, а бок и правую ногу словно кипятком ошпарило. И, заваливаясь на спину, стиснув зубы под маской, я увидел над собой летучую дрянь, которая уже сбрасывала свою вторую гранату… Пиздец…