Я внимательно смотрю на Владимира Андреевича, изучаю его лицо, пытаясь понять, что движет этим человеком. Худой, почти изможденный, с преждевременно поседевшими висками — седина, наверное, появилась в те страшные месяцы, следствия и ожидания смерти. Глубокие морщины прорезают лицо — это следы пережитого, отпечаток страха и горя. Руки чуть подрагивают, когда он раскладывает на столе свои бумаги, нервная система у него естественно не в порядке. Но глаза умные, пытливые, живые, горящие неугасимым энтузиазмом настоящего ученого-агронома, влюбленного в свое дело.

— Товарищ Антонов, — начинаю я осторожно, тщательно подбирая слова, стараясь не обидеть человека, но и выразить свои серьезные сомнения, — вы, надеюсь, прекрасно знаете и помните, что неудача с топинамбуром сыграла крайне отрицательную, можно сказать роковую роль в судьбе академика Вавилова? Это ведь было одно из обвинений на процессе.

Я произношу это медленно, четко, про себя недоумевая и даже возмущаясь. Зачем он вообще поднимает эту проклятую тему? Неужели не понимает, во что это может вылиться? Вероятность очередного провала, очередного фиаско почти стопроцентная, я в этом абсолютно уверен. Растение-то не изменилось, клубни его по-прежнему не хранятся. И спрашивается, зачем добровольно, по собственной воле лезть в петлю, навлекать на себя подозрения? Ведь любая, даже самая маленькая неудача с топинамбуром немедленно вызовет у определенных людей ассоциации с делом Вавилова, с вредительством, а это путь прямиком в подвалы НКВД, а это арест, допросы, лагеря или возможно на этот раз приведение приговора в исполнение.

Антонов выдерживает длинную паузу, смотрит мне прямо в глаза. Он явно обдумывал этот разговор заранее, готовился к нему, предвидел мои возражения и сомнения. Возможно, даже репетировал свои аргументы.

— Я, товарищ Хабаров, ваши опасения не только понимаю, но и полностью, целиком разделяю, — говорит он наконец спокойно и весомо, с той особенной убедительностью, которая появляется у человека, долго размышлявшего над проблемой. — Я отлично, во всех деталях помню всю ту страшную историю. Я ведь был рядом с Николаем Ивановичем, работал под его руководством, видел собственными глазами, как все рушилось, как из триумфа получилась катастрофа.

Он замолкает, и на мгновение в его глазах мелькает боль старой неудачи. Потом он встряхивается, словно отгоняя тяжелые воспоминания, и продолжает уже более энергично:

— Но при всем при этом, товарищ Хабаров, достоинства и потенциал этого растения действительно огромны. Просто огромны, колоссальны! — Он наклоняется вперед, и в голосе появляются страстные, почти взволнованные нотки. — И мы не имеем никакого права от него отказываться только из-за страха, из-за одной неудачи. За него надо бороться, надо продолжать работу, только делать это правильно, грамотно, научно, учитывая все ошибки прошлого. Вся беда Николая Ивановича была в том, что он бросился в массовое внедрение, не проработав технологию хранения и переработки.