— Это наш главный инженер, Дмитрий Петрович Кошелев, — представил вошедшего Беляев, слегка оживившись.

Показав на меня рукой, он коротко добавил:

— Товарищ Хабаров, из горкома партии.

У всех троих вошедших руки были заняты. Андрей пыхтел под тяжестью ноши, но всё-таки за один раз нёс все документы, которые мы прихватили с собой из обкома, аккуратно сложенные стопкой и перевязанные тесёмкой.

Кошелев нёс большой медный самовар, который явно видел хорошие времена, начищенный до блеска и украшенный революционным орнаментом, который я ясно теперь разглядел.

А секретарь несла посылку Василия, нашего товарища коменданта, от которой шёл просто одуряющий запах свежеиспечённого хлеба, сала и чего-то ещё очень аппетитного.

Поставив всё на большой «совещательный» стол, который явно был главным предметом мебели в этом кабинете, мы общими усилиями быстро переложили все бумаги со стола управляющего на «сиротский», стоящий в углу. Документы легли неаккуратной кучей, съезжая друг на друга, но сейчас это никого не волновало.

Секретарь быстро принесла идеально вымытые, почти новые эмалированные кружки с синими цветочками, большой заварной чайник из потемневшего от времени фарфора, который быстро занял своё рабочее место на самоваре. Кошелев тут же немного раскочегарил самовар, подбросив углей из принесённого совка, хотя тот ещё даже не успел толком погаснуть и продолжал тихонько гудеть, распространяя приятное тепло.

Андрей тем временем начал разворачивать посылку Василия, аккуратно развязывая узлы на чистой холщовой ткани. Успел при этом буркнуть, не поднимая головы:

— Не пошёл он, Георгий Васильевич. Сказал, что сыт после обеда, а машину без присмотра оставлять нельзя. Будет караулить.

«Тоже верно», — подумал я, помогая доставать из посылки тяжёлые ржаные лепёшки, еще мягкие и источающие невероятный аромат.

По ночам иногда в Сталинграде, в разных районах разрушенного города, продолжали стрелять. В городе бывало неспокойно. Мародёры, дезертиры, просто отчаявшиеся люди, готовые на всё ради куска хлеба или тёплой одежды.

Скорее всего, именно это и было причиной того, что меня в Горьком вооружили табельным оружием Красной Армии и не спешат из неё списывать окончательно. Мастерство командира-фронтовика, наверное, у меня на лице написано, хотя командовал я всего лишь стрелковой ротой и то недолго, до ранения здесь в Сталинграде.

От разложенного на столе богатства посылки нашего товарища коменданта у всех присутствующих, наверное, потекли слюнки. Я был совершенно не голоден после нормального обеда в столовой, но запах свежеиспечённого хлеба, а его ребята Василия закончили печь уже глубокой ночью, капитально ударил по вкусовым рецепторам.