— К главному празднику нашего государства, двадцать шестой годовщине Великого Октября, вы, товарищ Чуянов, должны отчитаться перед Государственным комитетом обороны Союза ССР об успешной реализации обоих ваших главных предложений. Несмотря на то что их реализация должна осуществляться в основном за счёт внутренних резервов города и области, вы, товарищ Гинзбург, должны всемерно помогать сталинградским товарищам.

Сталин сделал паузу, вернулся к столу и раскурил свою потухшую трубку. Он чиркнул спичкой, поднёс её к табаку, несколько раз затянулся. Дым снова поплыл вверх, и в кабинете повис характерный запах крепкого табака.

— Вы, товарищ Чуянов, просите увеличить количество работающих в Сталинграде пленных, спецконтингента и направлении к вам заключённых-специалистов из системы ГУЛАГ НКВД СССР, а также возможных мерах их стимулирования за ударный труд. Мы, — он сделал многозначительную паузу и пристально посмотрел на Берию, — в ближайшие дни рассмотрим ваше предложение. Вы свободны, товарищи. Идите и начинайте работать.

Взгляд Сталина на Берию был красноречивым. Лаврентий Павлович понял всё без слов. Это было поручение, которое требовало немедленного исполнения, несмотря на обтекаемую формулировку «в ближайшие дни».

Гинзбург из кабинета вышел совершенно спокойным. Ему не раз и не два за месяцы войны ставились ещё более сложные задачи и назначались совершенно немыслимые с первого взгляда сроки, но как-то всё решалось и выполнялось. Он уже привык работать в режиме постоянного аврала, когда невозможное становилось обыденностью. Тем более что сейчас его обязали просто помочь, что собственно труда не составит. Уже в кабинете Сталина он, например, вспомнил о Сенгилеевском цементном заводе в Ульяновской области, который стоит с поздней осени сорок второго и возможно заработает лишь в мае, когда откроется судоходство по Волге. Часть его рабочих вполне можно будет перебросить в Михайловку. А там уже и другие варианты найдутся.

А вот Чуянов, хотя и постарался не подать виду, из кабинета вышел из последних сил. Ноги подкашивались, в висках стучало, перед глазами всё плыло. Он сразу же в приёмной опустился на стул и только через несколько минут вопросительно посмотрел на Поскребышева, не совсем понимая, что ему делать дальше. Напряжение последних дней, страх перед возможным арестом, неопределённость, всё это навалилось разом, как только за ним закрылась дверь сталинского кабинета.

Опытный секретарь выдержал паузу и только после неё спросил, глядя на бледное лицо первого секретаря: