И конечно привлечь для освоения месторождения и строительства завода пленных и спецконтингент.

Все эти свои соображения нарком строительства Гинзбург быстро изложил на бумаге, тщательно проработав каждый пункт. Он понимал, что от точности формулировок может зависеть судьба всего проекта. Его опыт руководства масштабными стройками подсказывал: лучше предусмотреть все возможные сложности заранее, чем потом искать выход из тупика. Ровно в семнадцать ноль-ноль он подал члену ГКО Маленкову свои предложения.

Чуянов в этот момент находился в кабинете Маленкова и ждал его вердикта по внесённым им предложениям. Напряжение последних дней давало о себе знать. Алексей Семёнович понимал, что его судьба висит на волоске. Слишком много ошибок было допущено при эвакуации, слишком много жизней потеряно. И хотя в несвоевременной эвакуации была и доля вины Москвы, отвечать придётся именно ему, первому лицу области.

Маленков прочитал написанное Гинзбургом и протянул Чуянову:

— Ознакомься.

В этот момент зазвонил телефон, отдельно стоящий рядом с рабочим столом на небольшом столике. Маленков сразу же выпрямил спину и быстро снял трубку, немного изменившись в лице. Чуянов успел заметить, как напряглись черты члена ГКО, как мгновенно исчезла обычная невозмутимость.

— Слушаю, товарищ Сталин, — разговор был очень коротким, и он очень быстро молча положил трубку.

— Заседание ГКО начнётся в восемнадцать часов. Вам необходимо находиться в приёмной, возможно вас вызовут.

Голос Маленкова был ровным, деловым, но Чуянов уловил в нём едва заметные нотки напряжения. Он кивнул, встал и направился к двери, чувствуя, как под сердцем всё сжимается от тревожного предчувствия.

Сталин приехал в Кремль без пятнадцати шесть. Через несколько минут в его кабинет один за одним зашли все члены Государственного комитета обороны, и его заседание началось.

Кроме Чуянова и Гинзбурга в приёмной находилось ещё несколько человек. Никого из них Алексей Семёнович не знал. Все они тихо сидели на стульях, ожидая возможного вызова в кабинет Сталина. Каждый был погружён в свои мысли, в свои тревоги и надежды. Кто-то листал бумаги, не читая их по-настоящему, кто-то смотрел в одну точку, пытаясь унять волнение.

Семёну Захаровичу Гинзбургу Поскребышев предложил расположиться за отдельно стоящим столом, и строительный нарком был единственным, кто, сидя в приёмной, продолжал работать. Перед ним лежали чертежи и расчёты, он что-то помечал карандашом на полях, время от времени записывая цифры в блокнот. Его спокойствие было естественным, выработанным за годы напряжённой работы умением не растрачивать энергию на лишние переживания.