На другом конце провода раздается папин голос.
— Алло.
Она опускает глаза, глотает ком в горле — я это вижу — и нервно моргает.
— Мэтью?
— Джиллиан?
Она бросает трубку, будто та вдруг стала раскаленной, и прикрывает рот рукой. Очень хочется улыбнуться, просто чтобы поиздеваться еще сильнее.
Она поднимает голову, смотрит мне прямо в глаза и выглядит так, словно боится меня.
— Миша?
Ага.
Еще лучше. Она помнит и мое имя. Два очка мамочке.
Теперь она все знает. Мой приезд в этот город, поступление в эту школу и то, что я сижу у нее в кабинете, не имеет никакого отношения к Трею. Только к ней.
— Чего ты хочешь? — спрашивает она. Это звучит как обвинение.
Я смеюсь про себя.
— Чего я хочу? — Я опускаю глаза и шепчу себе под нос: — Чего я хочу?
Я задираю подбородок и по-птичьи наклоняю голову, сидя прямо напротив нее и призывая ее к ответу.
— Думаю, я хотел маму. Хотел семью, хотел, чтобы ты увидела, как я играю на гитаре, — говорю я ей. — Хотел, чтобы ты встречала меня с улыбкой рождественским утром, чтобы скучала по мне, чтобы обнимала сестру, когда ей было грустно, одиноко или страшно. — Она просто молча сидит передо мной, но ее глаза блестят от слез. — Я хотел, чтобы мы тебе нравились. Хотел, чтобы ты сказала папе, что он хороший человек, что заслуживает лучшей, чем ты, и что ему пора перестать ждать тебя. Хотел, чтобы ты сказала нам, что пора перестать ждать.
Я сжимаю зубы и собираю волю в кулак. Дело не во мне. Я давно перестал чувствовать боль и задавать себе вопросы, ответы на которые заведомо меня расстроят.
— Я хотел увидеть тебя, — продолжаю я. — Хотел понять, какая ты. Хотел узнать, ради кого моя сестра умерла от сердечного приступа в семнадцать лет, потому что принимала наркотики. Она делала это, чтобы не спать, чтобы учиться, чтобы быть идеальной дочерью и лучшей спортсменкой. И все это — в надежде на то, что ты вернешься и будешь гордиться ею!
Я разглядываю ее лицо и вижу, что на меня смотрят покрасневшие глаза Энни, полные боли.
— Я хотел понять, почему ты не приехала на похороны собственного ребенка, — продолжаю я перечислять ее грехи, — твоей малышки, которая лежала на темной, мокрой, холодной дороге несколько часов в полном одиночестве, пока твои новые дети, — я пододвигаю к ней рамку с фотографией на ее столе и разворачиваю к ней, — в твоем новом доме, — еще одно фото, — с твоим новым мужем, — последнее фото, — спокойно спали в своих кроватках. Но не Энни. Она умирала в одиночестве, так и не узнав, что такое объятия матери.
Она наклоняется и снова прикрывает рот рукой. Нет, это не могло стать сюрпризом. Она должна была знать, что рано или поздно это случится.