Я добил очередную у своих ног и поднял глаза. Мирон разжал ладонь. Между пальцами треснули две синие искры, сорвались и ударили крысу в бок. Её выгнуло, она отвалилась в траву и задёргалась.
Следующая крыса была моя. Прижать, нож. Когда я снова глянул туда, Мирон поднимал ладонь на другую — между пальцами мелькнула короткая нитка и погасла. Он попробовал ещё раз, но рука дрожала, и искра не пошла.
Полукольцо перед ним стягивалось. Одна тварь зашла справа, куда он не доставал древком, и прижалась к земле перед прыжком.
Мирон оглянулся на наблюдателя и набрал воздуха, и тот сразу вскинул рогатину и подался к нему от флажков. Мирон резко качнул головой и отвернулся. Порванный щиток болтался на одном ремне и бил по сапогу. Мирон перехватил рогатину покрепче, левая рука сомкнулась на древке только со второй попытки. Прижатую крысу он так и не отпустил.
[Зачёт ему дороже ноги.]
Печать закрыла бы эти десять шагов одним рывком, но наблюдатель смотрел прямо на нас.
Рядом лежала свежая туша. Я подцепил её рогатиной, дёрнул к сапогу, упёр нож и протащил тушу на себя, вспоров брюхо. Подхватил за задние лапы и, развернувшись всем корпусом, швырнул через крыс. Туша шлёпнулась перед плитой, распоротым брюхом к стае.
Ближняя крыса дёрнула носом и отвернулась от Мирона, за ней вторая. Третья ещё смотрела на его голень, потом и она потянулась к еде. Живое мясо в щитках ещё требовалось поймать, а готовое уже лежало перед ними. Вдоль плиты открылся проход в ширину плеча.
— Мирон! Бросай её. Сейчас.
Он разжал руки, толкнул прижатую крысу древком к туше и пошёл вдоль плиты боком. Крыса рванула за ним, но поймала запах и свернула к остальным. Я двинулся навстречу, добивая тех, кто не успел к столу. Мирон отбивал древком крыс, совавшихся к нему от туши. Щиток всё хлопал по сапогу. Через несколько шагов мы сошлись спинами.
Дальше мы снова работали парой. Он прижимал, я добивал. Обездвиженную искрой крысу Мирон добил ножом.
Матка пошла последней, прямо на Мирона, низко, по траве. Он принял её на рога. Древко выгнулось, Мирон упёрся ногой в бетонный обломок и держал. Я зашёл сбоку и добил под переднюю лапу, мимо черепа.
Мирон посмотрел на объеденную тушу, потом на меня. Я ждал вопроса, но он так ничего и не спросил.
***
— Зачищено, — сказал наблюдатель, когда мы вышли к линии. — Туши к приёмке.
— А носильщики? — спросил я.
— Носильщиков нанимают Исты. Курсант — это и есть носильщик.
Снаружи разом вернулись все звуки. Браслет на запястье ожил, пискнул и отметился на стойке. Кирпич снова притворился прибором. Я его понимал: все мы тут кем-то притворялись.