Я явственно увидел, как из ствола графского пистолета вылетела пуля и пронзила его правый висок. Граф Федор Толстой, по прозвищу Американец, мгновенно упал замертво.

Подошедший Иван Васильевич разжал мои сведенные судорогой пальцы и забрал пистолет. Тут же ко мне подбежал какой-то суетной человечишко.

— Ваша светлость, вы ранены, вас надо перевязать.

Я молча отстранил его и повернулся к подошедшему Петру.

— Подай коньяку и сигару.

Через час мы покинули Тверь. Я распорядился уплатить все долги графа, дать сто тысяч его вдове и написал два письма, одно Соне, другое Бенкендорфу.

Уже в карете, когда мы выехали из Твери, Иван Васильевич рассказало о первых секундах дуэли, провалившихся в моей памяти.

— Вы, Алексей Андреевич, ни разу на тренировках не бегали с такой скоростью. Петр секундомером засек время. Вы пробежали свои десять саженей и сделали первый выстрел через три с половиной секунды. Мне показалось, что левый пистолет вы схватили еще на бегу и практически не поднимая его со стола, выстрелили, а затем резко сместились влево. Ваша пуля попала графу в плечо в момент его выстрела, — да, господин Американец великий дуэлянт. Даже при таком раскладе он выстрелил и попал. Его пуля правда всего лишь поцарапала меня и разрезала ткань сюртука. Если бы я не сместился влево, то скорее всего получил бы пулю куда-нибудь в область сердца.

В Первопрестольной я задерживаться не стал, на выезде из города нас уже ждала свежая смена лошадей присланных из Новосёлово с довольно улыбающимися нашими мужиками. Увидев меня, они все как бы подбоченились и начали довольно с каким-то превосходством поглядывать на окружающих.

Время в дороге до Коломны пролетело незаметно. Я пригласил к себе в карету двух наших мужиков и они всю дорогу рассказывали как они видят со своей мужицкой колокольне положение дел у нас в Новосёлово, на строящемся заводе, в целом в нашей округе и в России матушки.

Больше всего меня поразили хвалебные отзывы о сестрице Анне Андреевне. Мужики о ней говорили с каким-то придыханием, уважительно называя её по имени-отчеству и барыней. В своих рассказах они особо подчеркивали её справедливость и милосердие.

Рассказы мужиков были бальзамом на мою душевную рану, возникшую после гибели на дуэли безумного графа Толстого. Разумом я понимал неизбежность и заслуженность такого конца для этого человека. Но я ведь не хотел его убивать!

После екатерининской церковной реформы прошло больше семидесяти лет и многие храмы когда-то процветающих обителей, обращенные в простые приходские, сиротливо стояли среди следов былого величия и тихо приходили в упадок.